Beast in the Beauty

Медленно открывая глаза, миловидная юная девушка проматывала в голове эпизод своей смерти. Недавней смерти? Мнимой смерти? Не смерти? Было ли это кошмаром? Все теории Тэкэры разбивались о реальность. Холодную, болезненную, кровавую и слишком жестокую реальность, где вертящая глыба с острым концом сначала оставила на коже страшную рану, из которой текли реки алой, тошнотворно пахнущей металлом жидкости, а потом раскроила череп, проходя сквозь кости, словно нож по маслу. Как это могло быть лишь сновидением, если она так четко помнила, под каким именно углом оно задело её висок и с какой скоростью входило внутрь? Да и к тому же... Боль. Невыносимая боль в районе черепной коробки. Так не может чувствоваться обыкновенная головная боль. Эта боль совершенно на ином уровне. Девушка, еле передвигая трясущейся рукой, острожно прощупала место где прошёлся вертельник. Ничего. Ни крови, ни огромной, зияющей дыры, из которой бы вываливалось серое вещество. Ни-че-го. Девушка с облегчением слушала как шуршат её волосы. Пока тонкие пальцы перебрали розовые прядки, а затем заторможенно двигались вниз до ямки уха, Тэкэра робко приподняла уголки рта. Осознание того, что с ней всё в порядке, заставляло радоваться подобно маленькому ребёнку. Однако, боль не спешила покидать её ослабшее тело. Она с воем, до крови закусывая губы, приподнимается на локти. Тело дрожит. Кажется, если она примет вертикальное положение, то её будет нехило шатать из стороны в сторону. В глазах всё плывёт размытыми пятнами одинаковой сплошной белизны, тени скачут над ней, напоминая шустрых комаров издающих пронзительный звук. Девчушка не знает, где сейчас находится, даже не до конца понимает, что это за место. В не имеющем возможности нормально функционировать разуме проскакивает такая же, как и все окружающее ее пространсво — то есть, и самой ей непонятное, но такое греющее надеждой — предположение: "Неужели больница?" Её светлая надежда на благополучно исход тухнет, точно перегоревшая лампочка, стоит только взгляду прояснится. Здесь определённо что-то, да похоже на госпитали — светлое, большое и чистое помещение. Даже слишком светлое для, казалось бы, закрытых навсегда глаз Тэкеры. Только... Общая картина просторного помещения вызывает тревожность. Теперь хрупкое тело девушки колотит не только от фантомной боли, но и от заносящей над её бешено бьющимся сердцем нож паники. Тут нет стен. Нет окон, дверей. Нет сложных приборов и коек для пациентов — сама Тэкэра лежит на идеально чистом полу. В комнате нет даже пылинок. Только лестницы. Хитросплетения разных или настолько одинаковых, что мозг — чего он там, спрашивается, ещё функционирует в её идущей кругом головушке? — самолично дорисовывает мелкие отличия в тысячах ступеней. Они все то упираются друг в друга, то скользят совсем рядом, причудливо изгиваясь, становясь винтовыми — и абсолютно ровными, стоит Тэкэре только глянуть на них под другим углом. — Матерь божья, что за хуйня? — бормочет она осипшим голосом, предпринимая попытку проснуться от этого предсмертного кошмара. — Где обещенный тунель, адова ты комнатушка?... Или рай там, что ли... Я претендую, между прочим... У неё, конечно же, не выходит получить ответ. Точно также, как и встать на ноги. Ей даже не сразу удаётся хоть еще чуточку приподняться — голова сразу же отзывалась обжигающей сознание болью. Содрогаясь всем телом и неслышно сопя, Тэкэра привстала на четвереньки. Башка сию секунду выразила несогласия с потугами хозяйки встать. Её — и Тэкэру, и башку дурную — вновь прошивкой колючей болью, точно в неё опять вошло железное чудовище. Дальше тратить время на бесплодные попытки подняться на ноги она не собиралась. Верьте или нет, но где-то на закромах разума, затопленного приступами, ютилась мыслишка о том, что ей ни в коем случае нельзя долго засижеваться на одном месте. Поэтому, превозмогая боль она — глупая испуганная девочка — подобно дворовой псине поползла к ступенькам, полностью вверив контроль тела инстинктам. Тяжело. Ей было так больно, страшно и тяжело, что в уголках глаз собиралась противная влага. Но она попросту не могла позволить себе плакать. Ведь это затруднит и без того херовый доступ кислорода к лёгким. Станет ещё хуже и тогда.... Что тогда? Чего же Тэкэра так боится?.... Что заставляет её измученную тушку ползком взбираться на ступеньки, набивая темно-фиолетовые синяки? Девушка аж остановилось из-за шокирующей мысли. А ведь и правда, зачем ей это все?... Чего ее так тянет на эту гадскую лестницу? Лежала бы дальше, никого не трогала, да ждала пока бренное тельце сможет по нормальному передвигаться. Все равно очутилась черт знает где, так что ей мешает полеживать на белом полу? Она нахмурилась, и, будто находясь в трансе, бессознательно коснулась следующей ступеньки ладонью. Взрыв. Вот, что внезапно почувствовала Тэкэра. Голова разом взорвалась всем цветовым кругом, неясными образами, голосами и её верной спутнецей в сегодняшний паршивый денёк — болью. Перед не шибко ясным взором блестели искорки и плыл белый цвет. Все взрывалось фиолетовыми волнами, прежде чем она смогла чётко увидеть маленького хомячка. Точнее говоря, надувшую щёчки девочку в трогательном белом платье с оборками. Явно праздничное, но слишком воздушное и простоватое, на вкус Тэкэры. Позади дующийся принцессы стоят другие люди. Мужчина и женщина, с похожей и на них, и на маленького хомячка, девицей-подростком. Все они одеты в какие-то парадно-выходные наряды и глядят тоже в одну сторону — туда, где в роскошной колыбельке сопит младенец. Девочка-хомячок протягивает пухлую ручку к малышу, боязливо поглаживая того по крохотной головке. С её уст срывается тихое и укоризненное: — Мама, а почему он такой страшный? Женщина, таким же тоном, что и её дочь, пригрозил пальцем, шепчет: — Ничего не страшный. — в строгих словах проступает едва скрываемая теплота, что отражается в глазах незнакомки. Тэкэра почти рада за неё и её семью. — И вообще, доча, так нельзя говорить про своего младшего брата. — Но он страшный! — не отступает девчушка, повернувшись к мужчине и требовательно притопнув ножкой — Папа, скажи ей, что он страшненький как... Как... Тэкэра ловит себя на том, что, кажется знает, о чем сейчас скажет эта маленькая девочка, похожая на хомячка. Да и в принципе ей полностью знаком этот разговор. Этот момент. Эти люди. Девчонка тем временем наконец придумывает достойное сравнение, и с жаром пищит: — Как баклажан! — Это из-за того, что он слегка фиолетовый? — отец семейства лишь улыбается, наблюдая то за младшей дочуркой, то за ребёнком — Да! Комнату тут же оглашает смех мужчины, что всеми силами пытаеться хохотать тише, чем хочется. Из колыбели начинает доносится плач. Женщина лишь вздыхает, незаметно улыбаясь краншком губ. Тэкэра обхватывает себя руками, сжимаясь в комочек на ступеньке. Ей совсем не до радости. Она жмурится, таким образом желая прогнать глупый морок. И у неё, в некотором роде, это выходит. Картинка тускнеет, точно в миг превращаясь в старое, никому уже и не нужное фото, и прячется за закрытыми веками. В ушах до сих пор стоит смех мужчины. Такой лёгкий и приятный, что на сердце начинают скребсти кошки. Тэкэра опустошенно выдыхает, не понимая, улучшилось ли её состояние от минутного отдыха или наоборот, обрело новые разочаровывающие симптомы в виде внезапных галлюцинаций — и зрительных, и слуховых. "Двигайся! Не стой! Беги! Ползи! Уходи!" — орёт тем временем заполошное сознание, которому, после таких то выкрутасов, ей совершенно не стоило доверять. Не открывая глаз и серьезно раздумывая над идеей помереть от голода прямо на этой лестнице, — лишь бы не пришлось так страдать, взбираясь вверх! — она ползёт дальше. Вот уже и её колени, а не только руки, оказались на злосчатной ступеньке флешбоков. Вот и пальцы тянутся к следующей ступени, но упираются отнюдь не в холодный кафель. Её ладонь тонет в склизкой, противной, словно у лягушек, коже непонятно чего впереди. В шоке распахиваются её глаза. В немом крике раскрывается рот. В ужасе замирает все её естество. Мимолетная мысль Тэкэры попала в самую суть. То, что сейчас с высоты своего исполинского роста пилит ее пустыми глазницами, как никто другой подходит под определение "непонятно чего". Тварь дёргает нечеловечески широким ртом, наклоняясь ближе к девушке. Ради этого чудовище приходится согнуть длинное туловище под прямым углом, разламывая на две половины собственный позвоночник. — А-а-а!... — срывается мышиный писк с дрожащих губ, пока Тэкэра, скованная липким страхом пытается сделать что угодно, только бы быть подальше от аморфного существа. Адреналин, неистово выбрасывающийся в кровь её организмом, придаёт тех катастрофически нехватающих сил для долгожданного рывка. Она единым движением вскакивает на ноги, словно ветер пронесясь по ступеням. Сзади не доносится звуков погони — это радует и заставляет насторожится одновременно. Тэкэра продолжает бежать, на ходу оборачиваясь, чтобы проверить насколько далеко она от стремного хуебеса. Мозг и тело вновь охватывает беспросветное отчаяние. Существо стояло на месте, но вот его туловище.... Оно тянулось за своей жертвой, словно змея. Её лицо было прямо напротив перекошенной морды твари. Теперь то Тэкэра имела честь как следует разглядеть голодное выражение вытянутого и перекошенного лица, что на половину состояло из пасти чудовища, которая открывалась и закрывалась с пронзающим общую тишину хлюпаньем. Хлюпаньем вонючих зеленоватых слюней. Тэкэра заорала. Сейчас её крик действительно имел поражающию громкость. Она была опьенена страхом и бежала вперёд, не разбирая дороги. Её ноги путались, дыхание сбивалось, а глаза застилала пелена слез. Она поняла, что так сильно её пугало. Тэкера думала, что было бы намного лучше, если бы она не знала этого. Тварь. За ней гналась самая настоящая тварь, словно вылезая из дешёвых западных ужастиков. Девушка больше не могла продолжать бежать. И тут дело было даже не в ее усталости, нахлынувшей боли или же доводящем до ручки напряжением. Адреналин не мог помочь ей совершить невозможное. Тварь и чёртова комната явно находились в сговоре. Текэру загнали в угол, словно бешеную лису. Перед ней стена. Сзади неё монстр. Она умрёт. Снова умрёт. Влажная капелька скатилась по щеке и упала на все ещё безупречно чистый пол.