Страхи давно минувших дней

— Почему папа меня не любит? Худенький рыжеволосый кудрявый мальчик, лет восьми сидел в ванной, боясь пошевелиться. Фиолетовые полосы на его спине начали заживать, но все ещё доставляли боль при малейшем движении. Мадам Герн, бывшая служанка мамы, помогала мальчику помыться, пока он морщился почти от каждого её прикосновения. Мыло жутко щипало ранки, оставленные бляшкой ремня. Отец его, конечно же, не бил. Не стал бы марать руки. За него мальчика «учили» его камердинеры. Неправильно прочитанное или не прочитанное вовсе слово — удар. — С чего вы это взяли? На глаза служанки наворачивались слезы, но каждый раз, когда Уайлен спрашивал, почему она плачет, она отвечала что она и не думала плакать. Уайлен всегда был в недоумении, ведь доставалось то не ей. Для него была невозможна одна мысль о сочувствии со стороны взрослых, ведь последним взрослым человеком, проявлявшим сочувствие к нему, была мама. Но её не было рядом уже год. Уайлен не забудет, как отец прочитал ему письмо, пришедшее из лечебницы Святой Хильды. — Твоя мать мертва, — произнес он тогда предельно спокойно, даже с удовлетворением. Уайлен надеялся что облегчение на лице отца было лишь плодом его воображения. Папа ведь любил маму… Верно? Ваш отец любит вас, — пусть и с теплой, почти материнской улыбкой, но произнесла она заученную, будто автоматическую фразу. «Любит. Желает лучшего. Ради твоего же блага». Сейчас, годы спустя, Уайлен с обжигающей грудь обидой вспоминал эти слова. Вспоминал, и осознавал насколько подлыми и ядовитыми они были. Отец, очевидно, не просто не любил его, но стыдился и ненавидел. Каз Бреккер каким-то образом об этом все выяснил. Нет, не о том, что с ним пытался сделать отец, но об их родственных связях. Уайлен слышал, Грязные руки знает все и про всех. А ещё слышал, что он ничего не делает без выгоды для себя. Не могла ведь выгода быть лишь в том, что он разбирается в химии? Судя по всему, среди «Отбросов» уже есть талантливые подрывники. Сейчас это было в сущности не важно, ведь все что ему было нужно, ему дал Каз: крышу над головой и теплую, насколько это возможно, пищу. Друзей так и не появилось, однако Уайлен постоянно чувствовал, будто за ним наблюдают. Куда бы он не отправлялся, собираясь выполнить задание Каза: это чувство отправлялось вместе с ним. Наверное, Инеж стала его первым… нет, не другом. Собеседником. Не самым приятным, ведь Уайлен постоянно ощущал это напряжение и настороженность в её тоне. Кажется будто она… опасалась его? Рыжие кудри, глаза цвета безоблачного неба, худощавое тело, невысокий рост — чего тут было опасаться? Уайлен пока не совсем мог видеть сквозь людей, как порой видел Каз. Он вряд ли когда забудет, как на подоконнике его комнаты появилась сулийка с огромным количеством ножей. «Может, так отец хочет от меня избавиться?» — подумал Уайлен тогда. Он едва не закричал, ведь не заметил ни движения у окна, ни звуков. Инеж быстро показала ему, что вести себя нужно тихо, если он хочет жить. Уайлен пусть и был трусливым, но учился быстро: сразу замолчал. Инеж объяснила ему планы своего босса и парень без малейшего зазрения совести рассказал ей все, что она хотела узнать. Почти сразу. — Де Капель? Зачем вам это уродство? — Уайлен немало удивился выбору некоего Каза. Искусство парень любил, и, пусть пытался понять и вникнуть во все возможные течения, но было две вещи, которые он понять никак не мог: литература и экспрессионизм в живописи. Первое ему было недоступно в силу болезни, но второе он просто отказывался понимать, поскольку вырос в окружении классицизма, реализма и религиозных сюжетов Керчии. — У твоего отца, Каза и многих шишек Кеттердама много общего. По крайней мере различий немного. В искусстве никто не разбирается, зато чувствовать рядом с собой дорогую вещь приятно всем. Думаю, ты не удивишься, если я скажу что твой отец — обыватель, который любит жить в ощущении роскоши, — ответила тогда девушка. Лицо Уайлена чуть было не искривилось гримасой брезгливости, когда он услышал сравнение своего отца с канальной крысой, однако быстро вспомнил слова отца, что услышал утром: — Ты пробудешь там столько, сколько потребуется людям, чтобы забыть, что у меня был сын. О, не смотри на меня с таким обиженным выражением, Уайлен. Я честен, а не жесток. Так будет лучше для нас обоих. Ты избавишься от невыполнимой задачи войти в роль сына торговца, а я — от стыда, который испытываю, наблюдая за твоими попытками, — говорил Ян Ван Эк, объясняя намерение отослать сына в дорогую музыкальную школу-интернат. «Я отношусь к тебе не более жестоко, чем отнесется мир». Такой философии придерживался его отец. Кто еще будет с ним так откровенен? Кто еще настолько любил его, чтобы сказать правду? У Уайлена остались счастливые воспоминания о том, как отец читал ему сказки — мрачные истории о лесе, кишащем ведьмами, и о говорящих реках. Ян Ван Эк сделал все возможное, чтобы позаботиться о сыне, а если он потерпел неудачу, то вина за это лежала на Уайлене… Может это и было так, но парень решил, что раз отец не хочет больше видеть сына дома и ноги Уайлена тут больше не будет, то уже все равно, в каком интерьере останутся отец и его молодая женушка. «Хочет знать, где Де Капель- нет проблем. Нехорошо заставлять девушку ждать». Уайлен испугался этой мысли, испугался злости, что вдруг родилась в нем в ответ на унижения отца, но не остановил их поток. Он всё ей рассказал. Всего два дня, Уайлен услышал верещание отца, доносящееся с первого этажа. Он сбежал вниз по лестнице и зашел в комнату, откуда доносился крик. Это был не испуг, но чистая злоба. — Что произошло? — спросил Уайлен скорее из любопытства, чем из переживаний за отца. В комнату с огромным сейфом уже сбежались две горничные, охранник и камердинеры. Сейф был открыт и пуст. Что-то пропало. «Интересно, что?», — равнодушно подумал Уайлен. Ему было искренне плевать, если что-то из дорогих безделушек отца пропадало. А такое пару раз уже случалось. — Эти канальные подонки… Они украли Де Капеля! — заорал отец на охранника, словно он должен был стоять у сейфа, а не у входной двери дома. Мужчина по имени Родольф, высокий, мускулистый, почти лысый, с черной бородой, одним словом, создающий впечатление сильного серьезного и опасного человека, стоял перед своим работодателем со страхом в глазах. Уайлен понимал, чем кража грозит бедняге. Пусть украл не он, пусть охранять дорогие картины и никогда не входило в его обязанности, отца это не волновало. — Ты уволен, — безразлично сказал отец, успокоившись, словно лишь вред, принесенный другому доставляется ему спокойствие. Поразительно было, как легко он мог лишить человека единственного дохода, зная, как он в этом нуждается. Ведь Родольф был готов выполнять самую трудную работу за копейки, чтобы хоть как-то прокормить двух дочерей и сына. Тем не менее, Родольф был человеком гордым и ни пререкаться, ни умолять оставить ему эту должность не стал. Ещё поразительно, как поздно Уайлен осознал, насколько его отец черствый и жестокий человек. Жаль, что чтобы понять это, потребовалось быть подверженным покушению на убийство. Он никогда не забудет, как задыхался, когда руки наемника отца сомкнулись на его шее. Никогда не забудет самый длинный заплыв в его жизни, когда он греб руками как никогда быстро, чтобы добраться до берега. Но более всего закрепилась в его голове сцена, когда он открыл рюкзак и достал документы, которые отец отдал ему запечатанными в конверте. А в конверте лежали белые, чистые, уже насквозь мокрые листы бумаги. Отец даже не постарался подделать документы, ведь знал, что Уайлен не станет их доставать, потому что не прочитает ни слова. Вот настолько она считал сына предсказуемым. Настолько он считает его слабым и глупым. «Он пытался меня убить», — думал он, пытаясь понять, что сейчас чувствует: гнев, вину или обиду. Тогда он поклялся показать отцу, что он зря считал сына ничтожеством. Что больше нельзя его недооценивать.