Песнь песка и ветра

      Есть что-то в том, чтобы любоваться пустынными ночами на блеск золотистого песка под светом небесных светил. Определённо есть. Только вот сколько бы я не смотрел на всё это великолепие, мою голову никак не могут покинуть мысли о безмолвии ледяного моря, что плачет без слёз от немилости Солнца. Как же место столь величественное и прекрасное способно обратиться таким несчастным и одиноким лишь потому, что свет отвернул от него свой лик? Кожу моих ступней ласкает песок. Сейчас он предстаёт мне приятным на ощупь, ласковым даже, и тёплым от впитавшихся за день лучей солнца; но не успеешь понять, что да как, и песчинки враз обратятся ледяными лезвиями, с лёгкостью добирающимися до костей. Эта стихия… Так напоминает мне Вас.       Дядя Сет.       Мне больно смотреть на Ваш сломленный стан, мелькающий среди дюн. Ваша посиневшая от холода кожа, Ваши полные слёз глаза… Это зрелище ранит меня в самое сердце. Простите, что не могу утереть Ваши слёзы. Даю обещание, что в нашем счастливом будущем я не позволю этой противной соли пятнать Ваш прекрасный лик. Верите ли?..       Вы спрашивали меня, теплится ли в моей груди ненависть к Вам. Гневаюсь ли я на Вас за то, что Вы (лишь на Ваших устах!) отобрали у меня детство. Дядя… Милый мой дядя, я так хотел сказать Вам множество — тысячи и тысячи — вещей! Но… Вам ведь этого и не нужно, верно? Так что мне оставалось лишь посвятить Вас в простую правду, без лишних изысков, скрывающих постыдную истину.       Но знаете, дядя, я никогда Вас не ненавидел. Как я мог? Ха… Наверняка Вы сказали бы мне, что я дурное дитя, живое лишь потому, что мать смогла уберечь. Это правда, несомненно. Но я всё равно не знаю, по какой причине в моей груди могла бы зародиться ненависть. Вы ведь стали моим спасителем! Вы уберегли меня от самой неприглядной судьбы! Да, Вам об этом неведомо, как и остальным, но это даже хорошо: даже в самом страшном сне я не пожелал бы делить своё чудо с кем-либо ещё.       Анубис, этот никчёмный себялюбивый шакалёнок, завладевший большей частью Вашего сердца, не пожелал понять меня, когда я раскрылся ему. Впрочем, стоит ли вспоминать его сейчас?.. Мне остаётся лишь отогнать наваждение, стиснув зубы.       Гневаюсь ли я? Ревную? Если говорить честно, то не знаю. Часть меня всё ещё чувствует то его доверие ко мне во времена нашего с Вами троеборства; я бы мог без труда лишить его жизни, не мучаясь совестью и получив лишь удовлетворение от сделанного. Но, увы и ах, соверши я подобное — Вы отвернулись бы от меня. И это единственная причина, по которой он ещё дышит с Вами одним воздухом.       Но сейчас я осознаю, что было бы лучше, убей я его тогда.       Это даже приятно: чувствовать так много. Когда я повстречался с Вами, мой царственный дядя, меня пронзило осознание: а ведь я не обычное жалкое пёрышко, следующее за ветром из-за отсутствия собственной воли; не бездушный сосуд из мяса и костей. Мне кажется, именно тогда сердце моё забилось, ожило. И именно тогда я впервые зарыдал на руках собственной матери.       Ох, матушка… Моя бедная матушка… Мне остаётся уповать лишь на твои милость и всепрощение. Не знаю, примешь ли ты то, чем я одарю тебя. Тем, что тебе нужно, но не тем, чего ты желаешь.       Мои губы складываются в непривычную мне горькую ухмылку. А сверху лишь звёзды наблюдают за мной, такие же светло-сверкающие, как глаза небесной богини Нут. Не знаю, странно ли это, но в этот момент я снова вспоминаю Вас, дядя. Ваши волосы, ярко-алые, будто сама жизнь… К ним очень приятно прикасаться. Когда пропускаешь пряди сквозь пальцы, они ощущаются как полосы нежнейшего шёлка или солнечные лучи. Вероятно, целовать их тоже одно удовольствие… Я до сих пор храню в памяти тот недолгий миг, когда Ваши волосы ласкали моё лицо в далёком детстве.       И кажется мне, что это — самое ценное воспоминание, сохранившееся у меня из того времени. Потому что оно ознаменовало истинное начало моей жизни.       До нашей с Вами встречи в храме, среди бездыханных тел, кровавых луж и тлеющих благовоний, я был пуст внутри.       Мне довелось явиться на свет в результате союза, в котором не было места взаимной любви, но горечи предательства, жажде отмщения, отчаянью и страху — да. Возможно, именно поэтому я сейчас… такой.       С самого первого своего вздоха я был обречён лицезреть только самую неприглядную сторону этого мира. Безрадостную. Чёрно-белую.       Знаете ли, дядя… Я не могу видеть мир во всём его цветном великолепии. С самого рождения не мог.       Всю жизнь я не видел ничего, кроме бледной картины происходящего, печальной и некрасивой. Делал всё, что говорила мне мать, и просто плыл по течению, пропуская то немногое важное, ради чего люди обычно и живут. Будто бесстрастный наблюдатель. Мимо меня проходили боль, жизни и смерти окружающих, но те не имели в моих глазах никакой ценности. Даже муки моей матери, отчаянно сжимающей маленькие ладошки не растущего тела, коим был мой сосуд.       Не вспомню даже, был ли когда-нибудь хоть один день, когда я спокойно засыпал, согретый и убаюканный ею. В памяти остались лишь наполненные ненавистью и болью проклятья, которыми она одаривала всех тех, по чьей вине нам пришлось скрываться. Но те, хоть и запомнились, не проникли в моё сердце: разве могут воды Нила, выйдя из берегов, взмыть вверх, к солнцу?       И наконец-то настал день, который определил мою дальнейшую судьбу.       Тогда я встретил Вас. Помню объятия, упавшую к ногам маску. А также невозможно-алый, что вспыхнул, будто благословение, в глазах и сердце моих.       Увидел! Я увидел алый, тот, что красит кровь! Помню, как глубоко вдохнул Ваш сладкий аромат, чувствуя, что кожа покрывается каплями горячих слёз. Мои глаза не отрывались от Ваших волос.       Божественный, возвышенный, царственный, совершенный…       У меня и по сей день не находится достаточно слов, чтобы описать Вас. Будь Вы божеством или обыкновенным смертным, я знаю лишь одно: Вы — единственный, кому я могу возносить молитвы, дядя.       Трон моего царства, венец на моей голове, кровь в моих жилах.       Я клянусь, что посвящу своё существование одному лишь Вам. Вероятно, скажи я это вслух, Вы бы скривились, но я не отступлю! Искренность и доброта помогут мне заполучить хотя бы крошечный уголок в Вашем сердце. А большего… большего мне и не нужно.       Дядя Сет, Вы спасли меня от убогого существования. Лишь рядом с Вами моё сердце пускается в пляс, цветёт улыбка на устах и глаза широко распахиваются. Так почему бы нам не разделить одно счастье на двоих?       Ах да, Вы ведь продолжаете страдать. Вокруг толпятся существа ничтожные и подлые, будто осы, поджидающие удобного случая, чтобы облепить сочный персик и впиться в него своими мерзкими жвалами. Будь моя воля, все они давно сгинули бы в песках пустыни. Но я всё ещё слишком слаб, чтобы устранить всё то, что причиняет Вам боль.       Противные Осирис с Анубисом спят и видят, как бы разлучить нас. Я не могу им этого позволить, ведь тогда мой мир снова потеряет все краски. Мне жутко. Жутко и боязно, что Вы самовольно захотите меня покинуть. Не знаю, хватит ли мне в таком случае силы духа, чтобы отпустить Вас.       Могу ли я прижаться к Вам, дядя? Могу ли лететь вслед за Вами? Пожалуйста, позвольте; мне нужно лишь одно Ваше слово.       Позволите ли Вы мне любить Вас незаметно, оберегая от невзгод и печалей? Не ненавидьте меня за это желание, прошу. Единственное, чего я хочу, это Вашего счастья. И ради того, чтобы сохранить его, для меня не зазорно пожертвовать своим. Так что… Улыбнитесь ещё раз, пожалуйста. Меня ранят в самое сердце Ваши слёзы.       Суровый взгляд впивается в мужчину, следующего за Вами все эти последние месяцы. Я ненавижу его. Пожалуй, больше, чем Анубиса.       Какая же странная это вещь, ненависть. Она зажигается в моей груди лишь потому, что кто-то смеет занимать место в Вашем сердце. То место, которое я хотел бы присвоить себе.       — Дядя Сет… — сорвалось с моих губ полувыдохом.       Я представил себе счастливое будущее, где мы втроём беззаботно смеёмся в стенах собственного дворца. Только я, матушка и Вы, дядя. Это было бы чудесно… Но, к сожалению, невозможно.       — Дядя Сет, верите ли Вы мне или нет, но я желаю лишь Вашего счастья. И если оно заключается в свободе, то так тому и быть, — пустились слова по ветру, несясь куда-то туда, где только что истаял в песках Ваш силуэт. — Ведь пустыня не может быть скована.       — Что за околесица? — рассмеялся чужак, приподняв бровь. — Малец, ты ведь способен сковать песок, если используешь сосуд, не так ли?       — Песок — это всего лишь песок, а не пустыня. Его можно унести с собой, но пустыню — никогда. Она всегда остаётся там, где сама хочет, и меняется только по собственному желанию.       — Глупости. Песок — это частица пустыни, куда бы его не поместили. Что плохого в том, чтобы присвоить эту частичку себе?       Вокруг нас закрутился в небольшой вихрь песок, попав в глаза глупому мужчине. Мне даже не захотелось посмеяться над его низкими речами. Я знаю, что это сделали Вы, дядя. Именно поэтому песчинки не тронули моего тела, нежно обласкав, а не ранив.       — Можете попытать удачу. Только вот пустыню Вы с собой вряд ли унесёте, даже собрав тысячу кувшинов песка.       Никто Вас, дядя, не закуёт в кандалы. Клянусь. Ибо Вы моя святыня, моё божество и единственный, пред кем я согласен преклонить колени. Отныне и навеки я посвящу своё существование Вам. Поэтому, пожалуйста… посмотрите на меня с нежностью хотя бы один раз. А потом хоть требуйте преподнести собственное сердце на блюде.       Я уже смирился с этим роком. Смирился с любовью к Вам.