Жизнь после пожара

— Что ты делаешь? — едва ли не заорал Париж,

с ужасом глядя на вспыхнувшую спичку. — Делаю то, что должен, — твердо глядя в

чужие глаза, рычит Москва, разжимая пальцы.

Саша Романов беспокойно меряет шагами кабинет, ожидая вестей из охваченной огнем столицы. Он узнал о готовящейся ловушке для врагов лишь тогда, когда Михаил Юрьевич уже отбыл в свой город, и Саша подозревал, что в его неосведомленности виноват как раз Московский. Но злость давно ушла на второй план, уступая место беспокойству за жизнь любимого учителя. «Города не умирают», — твердил мысленно Романов, старательно отгоняя приходящие на ум опровержения этой теории. Прошло уже два дня, а вестей все нет… В кабинет влетает человек и, тяжело дыша, склоняется перед Сашей. — Господин, я с донесением от главнокомандующего, отчеканивает пришедший. — Что с городом? — нетерпеливо спрашивает Романов. — Город сожжен дотла, но врагу не отдан. — Как сожжен? Весь? — Полностью. Не уцелел даже Кремль. — А… — Саша боится услышать ответ на еще не заданный вопрос. — А Михаил Юрьевич Московский? — Мертв, — тяжело повисает в воздухе. Для Питера короткое «мертв» звучит как приговор. Саша оседает в ближайшее кресло, хватая ртом воздух. «Нет! — бьется в голове. — Он не мог! Не мог умереть! Он не мог…» — Свободен, — взмахом руки отпускает он гонца, зажмуриваясь и, что есть сил, сжимая голову руками. Из глаз начинают катиться слезы. Задушенный шепот срывается с подрагивающих губ: — Мертв… Оставшийся день проходит как в тумане, Саша, еле найдя силы дойти до своих покоев, запирается внутри, не отзываясь на просьбы открыть. Он пропускает ужин, после страшного известия ему кусок в горло не лезет… А на столе лежит незаконченный портрет, с которого безмятежно улыбается Москва. Романов берет его в руки, садясь на кровать, и разглядывает знакомые черты чужого лица, не замечая, как на бумаге остаются мокрые следы. Этот портрет он нарисовал сам незадолго до рокового дня, Москва тогда сам предложил ему немного прогуляться, и Саша, следуя минутному порыву, захватил с собой пару листов и карандашей. Устроившись под раскидистым дубом, они вели неспешную беседу о последних новостях. Москва довольно щурился от бившего в глаза солнца, небрежно отбросив со лба золотистые пряди волос, и Питер, сам того не понимая, залюбовался его расслабленной фигурой. «Михаил Юрьевич, — нерешительно начал он, — а можно я Вас нарисую?». Москва едва заметно кивнул, разрешая, и чуть повернулся к нему, наблюдая, как Романов достает все необходимое… Как больно стало Саше от мысли, что больше он никогда не увидит скупого одобрения в бездонных голубых глазах или снисходительной улыбки Московского. « Почему? — беззвучно спрашивал он, подняв глаза к потолку, будто хотел разглядеть сквозь него небо. — Почему так больно?». Ночью Романов не сомкнул глаз, ведь стоило ему задремать, в голове начинал мелькать образ бездыханного Московского, и Саша, захлебываясь криком, подскакивал с постели, пытаясь отдышаться… На утро Питер все же спустился к столу, однако сменив привычный серебристо-синий камзол на более строгий черный. Кем же был для него Москва, что Романов решил облачиться в траур? Сложный вопрос… Бесспорно, Саша уважал своего учителя и восхищался им. Но было ли этого достаточно? Конечно, нет… Было что-то еще, что выворачивало душу наизнанку от одной только мысли о смерти Москвы, то, о чем не догадывался даже сам Саша, списывая смущение, охватывавшее его рядом с Московским, на простое волнение и страх ошибиться… Это же чувство, поселившееся глубоко в сердце задолго до того, как Москва принял его как равного, заставило Сашу оставить яркие цвета. Обитатели дворца провожали его заинтересованными взглядами, но спрашивать не решались, а сам Питер настолько погрузился в свои мысли, что не замечал косых взглядов. Без аппетита проглотив приготовленный завтрак, Саша поспешил покинуть раздражающий шумом зал, возвращаясь в покои. Смятый портрет, накануне брошенный в приступе бессильной ярости в угол, нашелся там же. Романов бережно поднял его, дрожащими пальцами разглаживая заломившиеся края и рассматривая голубые, будто живые глаза, ярким пятном выделяющиеся на черно-белом рисунке — Саша успел изобразить красками только их… Смотреть теперь на изображение было невыносимо, и Питер поспешил спрятать лист в дальний ящик стола. Может быть, когда-нибудь… Когда… Что? Станет легче? Саша искренне сомневается, что такой день вообще наступит. Но жизнь не стояла на месте, война продолжалась. Раньше стратегией занимался Москва, естественно вместе с генералами, а теперь решения были за Романовым. «Жертва Михаила Юрьевича не должна быть напрасной», — твердо решил Саша и, стиснув зубы, принял новые обязанности. Теперь у него была новая цель — он должен отомстить Парижу за смерть Московского… О том, что Москву отстраивают, а значит, скоро появится и новое ее олицетворение, Романов старался не думать. Он и не надеялся, что тот будет помнить жизнь до пожара. «Чудес не бывает, — горько улыбается он. — Так вы сказали мне однажды? Как бы я хотел, чтобы эти слова были ошибкой… Мне вас не хватает, Михаил Юрьевич…». Дойдя до Парижа, Саша не ликует вместе со своими солдатами, ему больно и обидно… Почему взятый город уцелел, а первопрестольная столица стерта с лица земли? Несправедливо! Ночью после возвращения он выходит на пустынные улицы родного города. Ничего не нарушает тишины, ничего не заглушает давящих мыслей… Ноги сами выводят Романова на набережную, и он останавливается, опершись на кованное ограждение. В мелкой ряби, бегущей по поверхности реки, блестит отражение полной луны, изредка подергивающееся от налетающего ветра. Саша жмурится, опустив голову. Нет, он не плачет, слез давно не осталось… «Знаете, — мысленно обращается он к Московскому. — Я победил… Только почему-то меня это совсем не радует. Как бы мне хотелось, чтобы вы были рядом… Уверен, вы бы мной гордились. Знаете… Вы были для меня очень дороги, и если б я только знал, к чему приведет то решение, я бы ни за что вам не позволил собой рисковать… Я любил вас, Михаил Юрьевич… Жаль, что не смог сказать вам этого лично». Сколько месяцев он не мог признаться даже себе? А теперь, когда говорить о чувствах стало так легко и правильно, говорить-то уже не кому. Романов клянется, что станет великой столицей, в память о Михаиле, а еще, что достойно воспитает новое олицетворение его города. Может, тогда ему станет чуть-чуть легче?

***

— Александр Петрович, — звонкий детский голос вырывает Романова из тяжелых мыслей, — А кто это, на картине? — Это, — Питер пристально смотрит на тот самый портрет, а потом переводит взгляд на мальчика. — Это, Матвей, первопрестольная столица нашего государства… — А вы расскажите мне о нем? — с любопытством разглядывая незнакомого мужчину, спрашивает мальчик, доверчиво глядя на него ярко-лазурными глазами. — Конечно, — смеется Саша, подхватывая его на руки и стараясь скрыть дрожь в собственном голосе. — Идем…