Тело на снегу

Знаешь, мне кажется что ты боишься меня. Надеюсь мне кажется зря. Я не хочу видеть пот на твоей коже. Пот, что медленно стекает по телу. Пот от нагрузки. Пот от бега. А от кого ты бежишь? От меня. Я знаю как ты боишься. Ты боишься, упасть, и не встать. Ты упадешь, ты устанешь, поймёшь, что не суждено тебе встать. Да, такова будет твоя судьба, погибнуть на морозе от холода, а после, и от меча. И ты упадешь окончательно, мёртвая, и без головы. И станешь лишь тенью кровавою, после того как тело порублю на куски. И будешь ты вечно, вечно в снеге блуждать, будешь искать своё тело, а я за тобой хохотать. Смеятся, смеятся и видеть тебя. Лишь жалкую душу, в повязках, в куче трепья. И будешь ты вечностью мёрзнуть, а я могилу копать, и медленно снег разрывая, словами тебя поминать. А после возьму же я нитки, и стану тело сшивать, чтобы предстала пред богом ты достойно. Голова лишь останется, ведь её никогда не пришить, ведь не рука это, а место с глазами. А глаза твои были красивые, словно янтрать, но теперь, моя милая, в них есть только снег. И навсегда будет только снег. Я помню тебя, ты милой была, была мягкой и слабой, но всё же смогла убежать. И как жаль что твоею кончиною стало сгинуть в снегах. И вся кровь что лилася из шеи, стала радостью мне. Я не тот кого ты знала, кого ведала, кем ты восхищалась, я тот кто остался. Я тот кто является демоном плоти, я тот что могу пожирать, я тот чье сердце возможно ты забрала. Зачем ты бежала? Ты ведь могла стать чем то другим, а не мясом. Ты могла стать натурой, ты могла стать кромилецей для меня, ты могла возбуждать, ты могла быть другой, хотя в конце концов всё равно бы, отправилась в суп. Но суп я этот пил бы с наслаждением, вспоминал, как рубил на куски, как глаза вырывал с вожделением, как мягко плоть я пронзил. Как тупым я ножом, отрезал грудь, как я медленно, мягко в вагину войду, а после лишь прокручу, немного порежу, и дело до конца доведу, изнутри я брюхо твою проткну. Лишу тебя слуха, а после наверно и в воду положу. Знаешь, ты будешь живой, ты будешь вариться в котле, а после милашка, я бы вместе с бульеном запек бы тебя, сначала набил до глотки твоими пальцами, засыпал бы сахар и леденцы, а после твой глаз, и рта твоего кровь потекла, спасибо, спасибо, понял уж я. И сахаром я бы обмазал тебя, и на вертел поставил. И ты была бы моею едой, жаль волосы обгорелиб немножко. Я бы всё равно с костями съел бы тебя. Но жаль всё не так, ты выбрала бег, и теперь вся в замершей крови, скрываешься в сугробе, а душа твоя вечно будет блуждать, и тело искать. И знаешь, мне хоть и суждено погибнуть от меча, от меча двойника, я всё равно всё запомнил, запомнил всё мнгновения с тобой. Когда я связал тебя. Когда закармливал, запрещал тебя даже блевать. Но твоя кожа, твоё хрупкое тельце, твоя чистая душа, ты должна была умереть, умереть из за меня. Жаль что ты вырвалась, милая, ведь теперь я сгину в пустоту, с лезвием в шее. И пусть кровь моя станет меткой могилы твоей. Наши глаза запомнили лишь снег что ослепил нас.