A family

      Мир, в котором был рожден Ксавьер, не менялся, как бы далеко ни шагал технологический прогресс и какие бы пацифичные идеи не развивали малые группы политиков Монии, облаченных в блестящие белые рясы и лишенных даже четкого имени: Мир продолжал жить в эпоху Вечной Войны. Ксавьер родился в остром конфликте, кармане бесконечной коллизии без личного фаворита, и продолжал жить в то же время: во время, когда Война уже стала обыденностью, условием, предрассудком, съедающим энциклопедические представления о мирном времени и формируя ее зыбкие, всегда напряженные, как сокращающиеся мышцы пародии. Мирное время в период Войны (эон Бесконечной Войны) — имеет свою классификацию и обладает периодичностью, спекулятивностью. Ксавьер был рожден в «активный» период Войны, когда отряды Бездны охотно вербовали их маргинальные объекты, подкупаясь количеством нежели качеством: Лес Азрии в год его рождения был разделен на две враждебные зоны, а песчаные территории сотрясались беспорядочными выбросами магии отчаявшихся изобретателей и адептов Хуфры. Мелкие конфронтации и конфликты вспыхивали по всей Монийской Империи, потухая сразу как мобилизировались серьезные силы. Когда общество находилось в активном периоде Войны, когда Королевское посольство мчалось по всем союзным землям с целью мотивации простых жителей на собрание народных ополчений, Церковь становилась центром пропаганды. Ксавьер был привязан к Церкви с самого рождения, и в монийских библиотеках узнал о ней многое. Спустя годы, к своему духовному расцвету в шестнадцать человеческих лет, Ксавьер уже знал, что в любой Войне необходимо бояться именно Церкви — страшнейший враг всегда держится вблизи, за спиной, царапая когтями позвонки и прицапывая за яремную вену в знак предупреждения. Власть Церкви огромна в пассивный период Войны, в период охлаждения, когда люди не понаслышке знакомы с ужасами войны и смерти во имя будущего, во имя мнимой, далекой, блеклой идеи, и переживают каждый день с томительным чувством приближающейся бури и необходимости предстать многочисленной жертвой день ото дня. Церковь приносит чувство причастности, вовлеченности в идею Будущего и дышащей в затылок Смерти, перекраивая чувство извечного морозящего страха в честь и гордость за свою кончину: лишь смерть приведет к Богу, а не бренная, несчастливая, гадкая жизнь на исполосанной уродливыми пальцами войны земле. Церковь велит следовать заповедям и скромному укладу жизни, давая людям необходимые и удобные иллюзии правильности своей новой жизни, ее единственной возможной инстанции, — а потому Церковь для людей — спасение. Церковные проповеди приносят правильные, необходимые Империи идеи, возложенные в уставших от страданий умах людей; Ксавьер называл их про себя культом смерти. У Церкви исключительные права и возможности, она способна управлять настроениями людьми и их целенаправленностью, а потому тихий ужас тому государству, что обернулось против. Выйти сухим из воды после столкновения с церковным гневом, действительно уподобенным божественному, не получится ни в коем случае — и Ксавьер прекрасно знает, что произойдет с Империей, взойди на трон или выступи за самую многочисленную группу министров какой-нибудь обеленный либералист. Государь всегда будет подотчетен церковной короне — переворот архиепископом послужит толчком для разворачивания генерального сражения с армиями Бездны по всем фронтам, и, учитывая нескоордированность армии и неясность состояния короны, Империя будет определенно разгромлена. Госпоже Сильване, занявшей трон не так давно, определенно не стоит нарываться на лишние конфликты, хотя с ее подобострастным характером и горящим сердцем немудрено и свети их Священную Империю в самое пекло Бездны.       Ксавьеру было шестнадцать лет, когда он поступил на официальную службу в имперскую армию и получил титул Арбитра Света: тогда же его жизнь, еще не так близко вовлеченная в военные конфронтации и политические игры, перевернулась с ног на голову.       Научные идеи развития магического потенциала Ксавьера активно поддерживались главой его группы, так удачно выступавшей под церковным знаменем: и первой важной кампанией в его карьере стало нападение на гильдию одного из генералов армии Бездны. Разворошить змеиное гнездо и раздробить каждое из яиц — не такая уж и затруднительная задача, и Ксавьер развивал ее у себя в голове не более как шанс в живую продемонстрировать свою магическую силу и укрепить свое имя в глазах архиепископа и государственной элиты. Ересь трансфромировалась в глазах Церкви столь же бесконтрольно, как и враги Империи: пассивная, семейная, не выступившая ни с единой претензией на завышенные налоги и пошлины за самостоятельные покупку и доставку вин из соседнего города к главе, гильдия демонизировалась в глазах Империи за считанные дни, стоило только указу об ликвидации попасть от архиепископа к нему в руки. Гильдия Свободных кузнецов обязана была осесть под гнетом божественной кары в лице его отряда, припорошенная обвинениями в ереси и всеобщей озлобленности. Еретики — козлы отпущения, и подобные рейды были обязательны для поддержания всеобщих настроений среди боговерных: пасынки Теризлы были вынуждены отмаливать за него грехи в тлеющих углях Преисподней, пока кара не достигла и его самого.       Юношеская безжалостность и малодушие играли в Ксавьере, подгоняемые огромными амбициями и безмерными интеллектуальными способностями; его магия могла запросто истлеть всю гильдию без следа, отправив в само Чистилище, вместе со всем его отрядом. Эта мысль посетила Ксавьера за тот вечер немыслимое количество раз.       Магия бежала по его венам, заменяя плазму, магмой концентрируясь в капиллярах и кончиках пальцев: свет искрился, ослепляя своей безмерной чистотой. Свет изгонял запятнанных. Хлипкое, покосившееся, выцветшее здание, по которому тут и там отсутствовали доски для разжега печки, сотряслось в предсмертном крике ужаса и обвалилось, исчезнув в огромном столбе света за доли секунд. Ни предложения демократичного разрешения конфликта, ни сохранения хотя бы идеи этичности и равноправия перед Богом — только бесчеловечно, варварски разворованные руины человеческих жизней: от стариков до младенцев. Первые секунды были именно таковы — лишь ослепленные, повалившиеся ничком оставшиеся еретики, лишившиеся что ориентира, что последних сил. Ксавьер не мог не нарадоваться своим силам и с циничной жадностью пялился на чумазые, загорелые от постоянной работы в полях на палящем солнце и обгоревшие до мяса от его магии лица грязных, опущенных людей. Люди, не добитые первой волной его магии: лишившиеся той или иной конечности, задыхающиеся от пепла и ослепленные на оба глаза, дергались в агонии, но все старались подняться, дотянуться до вил или деревянных, наскоро выструганных мачете. Люди Ксавьера тут же вероломно и равнодушно, как упавшей навзничь букашке, пережимали им руки и перерезали горла. Его группа расходилась по всей гильдии: кто-то зазывающе насмешливо улюлюкал, брезгливо подергивая перед рыдающими матерями заколотыми тельцами их грудничков, кто-то по-тихоньку перемалывал трупам кости, наслаждаясь мучинеческими криками, — и всё продолжали бесчеловечно, безбожно издеваться над людьми вокруг. В объявленных еретиках не видели людей, то были куски мяса, над которыми можно было истязаться сколько душе угодно и никто и перечить не станет, какой бы ужасной аморальщиной они ни были: отвергнувшие Бога в столь сложный час для всего народа обязаны гнить в самых пучинах Ада, который имперская армия, подотчетная воле архиепископа, а значит Богу, была способна им предоставить. Ксавьер не спешил заходить за порог — брезговал, и лишь внимательно следил за расползающейся посреди анархией и истинной человеческой жестокостью. Хрусты суставов и костей, агонические судороги, хватавшие умирающих, лужи крови и всплески единичной магии — вот, что составляло идею справедливости и возмездия.       В какой-то момент Ксавьер уловил легкое движение в груде повалившихся с карниза досок и разглядел притаившуюся между ними женщину. Она сидела, сжавшись в три погибели, что ее невозможно было невольно углядеть среди окружающей разурхи, и очень плотно прижимала что-то к груди. То оказался рыжий, совершенно рыжий, даже ярко-красный, ребенок. Ксавьер почти задохнулся, когда впецился взглядом в этот трущий слезящиеся от магических осадков глаза, трясущийся в каких-то нездоровых спазмах комочек красного пламени. Ребенку, наверное, было лет пять-шесть, но что-то темное, предопределенное ясно заклокотало внутри Ксавьера, как будто иных чувств ему и не испытать рядом: только глубокое, хриплое, сладкое томление и… желание. Ксавьеру было только шестнадцать лет, когда он почувствовал влечение и любовь к пятилетнему ребенку, путающемуся вздернутым хлюпающим носом в мамино платье и как-то неестественно, нездорово шевелящему уголками рта. Его губы как будто старались улыбнуться, уверить мать и самого себя в какой-то очень хорошей концовке всего происходящего: и смогли поросятки сбежать из разворошенной хворостяной избушки в замок принца, где волк никогда их не достанет. Обжигающее, пенящееся бордовыми выделениями на краях рта желание уберечь, защитить, спасти этого ребенка от окружающих бед втерлось между его пальцами, и магия заклокотала, собираясь цепочкой и намереваясь истлеть весь мир и оставить в своем свету лишь этого пылающего красным пожарищем ребенка. Ребенка, который был слишком привязан к своей матушке и не видел всей глубины чувств Ксавьера, в которую он опустился в эти самые мгновения: этот ребенок еще не мог понять, что только что Судьба связала их двоих нерушимыми цепями.       Главной преградой для Ксавьера оставалась мать.       Ее нужно было уничтожить в доказательство того, что Ксавьер способен куда лучше уберечь этого ребенка от всех бед мира, укрыть от невзгод и чужих несправедливых, ищущих жертв желаний.       Мать не справилась со своей задачей.       Ксавьер обязательно спасет этого ребенка от опасности, ни за что не допустит его смерти или каких-либо травм. Все-таки дети росли, и этот ребенок тоже рос, а значит, Ксавьеру было необходимо просто подождать. Да, подождать и вырвать сердце этой грязной шлюхе прямо сейчас.       Ксавьер размашистыми шагами преодолел все расстояние, разделявшее их, и замер. Очарование и восхищение тугим узлом затянулись у него в горле, когда ребенок осторожно посмотрел на него. Испуганные, непонимающие, потерянные, но не смеющие задать вопроса глаза воззрились на Ксавьера со всей возможностей трогательностью и проникновенностью: ребенок не боялся его, интуитивно приманенный теплом и нежностью, исходящими от него. Все еще мокрые оленьи глаза яркого зеленого цвета жалостливо цеплялись за его лицо, слезно выпрашивая помощи. Никогда Ксавьер еще не испытывал чего-то подобного: бешеный прилив обожания и восторга стучал в ушах, а магия рвалась во все щели вместе с каким-то темным, глухим, вязким желанием сделать… что-то. Что-то, что ему было прекрасно известно, но чему он не позволял признаться, пока на него такими умилительными, патетичными глазами смотрел этот удивительный ребенок.       Это что-то значило уничтожить всех вокруг, пожелавших причинить этому ребенку боль, — Ксавьер легко признал это бесконтрольное желание, стоило матери в ужасе прижать мальчика к себе к груди и прикрыть его рукой (она делала все в такой сильной панике, что ребенок начал задыхаться). Защитный кокон был слишком ненадежный, но ее отчаяние было так велико, что все ее действия диктовались лишь материнской опекой и эмоциями: Ксавьера это даже чутка растрогало. Он вдруг решил улыбнуться этой женщине — с нежностью, с миролюбием, с пониманием; было легко подкупить ее юношеской миловидной внешностью и предложением руки помощи. Женщина недоверчиво дернулась, когда Ксавьер присел перед ней на колени, пачкая в сгноенной пыли, грязи и крови свой белоснежный плащ, и предложил увести ее с ребенком с этого места. Он обстоятельственно, учтиво объяснил, что скоро на месте гильдии останется лишь пустырь, а от избытка магии любые живые существа, пожелавшие остаться здесь, просто иссохнут и сотрутся в выбросе света. Женщина колебалась, и Ксавьер позволил ей эти сомнения лишь потому, что она заговорила со своим сыном. Мальчик все еще исподволь поглядывал на него, и в этих глазах по-тихоньку исчезал испуг, уведая в серости помутневшего зрачка и какого-то безразличия к происходящему. Ксавьер пропустил удар, когда разглядел эту мутную гладь мертвенно пустого моря: и не знал, привлекает ли его эта перемена или пугает.       — Джулиан, дорогой, улыбнись, прошу тебя, — заговорила торопливо его мама, и Ксавьер узнал, как зовут его ангела. «Джулиан». Джулиан, Джулиан, Джулиан — такое имя принадлежало ряду императоров и великих полководцев. Оно опеределенно ему подходило. Само совершенство, великолепие! — Все будет хорошо, не волнуйся, улыбнись. Сейчас ты пойдешь с этим мальчиком, он отведет тебя в безопасное место. Тебе не о чем будет волноваться. Давай, ну же, улыбнись.       Глаза Джулиана распахнулись, но они все еще были посеревшими, безыдейными, и его губы задрожали, челюсти забились в разные стороны, стараясь разойтись в улыбку. Рот его дрожал, искажаясь скорее в гримасе, чем в улыбке, и вдруг его мама аккуратно взяла его пальчики в свои руки и приставила к уголкам рта, растягивая в улыбке. Джулиан непонимающе посмотрел на мать и изо всех сил постарался удержать рот в этой напряженной, ненатуральной, нездоровой улыбке. А потом он, все еще держа пальцы у рта, посмотрел на Ксавьера. И это глупое, больное, но волнующее и трогательное выражение лица навсегда отпечаталось в его памяти, погрязнув как в декоративной глине или янтаре.       Джулиан, ребенок, которого Ксавьер спас той ночью, в разгар разбоя гильдии Свободных кузнецов, жестоко и беспощадно выпотрошив тело его матери. С особым презрением и тягой к убийствам он истязал ее давно обмякшее тело, после того как вывел Джулиана наружу и усыпил безболезненным заклинанием. Та ночь стала свидетельницей кровавой резни на фоне Божественного предательства всех участников гильдии, и лишь один единственный ребенок, очевидно, не отвернулся от всевысшних благодетелей и был пощажен за это ее пророком. Джулиан был близок к Церкви, он был ей помилован с желания одного из ее служителей, а потому был направлен с поддержки Ксавьера в ее благосклонные телема, такие же обманчиво невинные, в которые совершенно доверчиво и беззастенчиво угодил и сам Ксавьер. Архиепископ был обязан позаботиться о Джулиане, защищать до тех пор, пока они не смогут видеться и жить вместе: Война пышет огнем со всех фронтов, в имперских стенах небезопасно: маленькие дети точно домашние зверушки постоянно удушаются предательскими руками, лезущими во все щели, — Ксавьер не может позволить себе рисковать жизнью этого ребенка. Ни за что на свете.       Ксавьер навещает Джулиана все эти годы, но не встречается лично, лишь перехватываясь комментариями архиепископа и короткими взглядами со стороны. У Империи назревает серьезный конфликт с Церковью из-за активной излишней пропаганды после вторжения войск Тамуза в Леса Азрии и тяжелейшей затяжной кампании, Ксавьеру удается лишь на основании долгой дружбе связываться с главой и держать с ним напряженный нейтралитет. В год, когда Джулиану исполняется 16 лет, Ксавьер задумывает убить архиепископа. Ксавьер в тот год — все такой же молодой, амбициозный, невероятно умный и дальновидный парень, сохранившей к своим 26 годам почти все те же контуры и детали внешности, какие держал в шестнадцать. Ксавьер не замечает своего взросления или старения — избыточная магия, подконтрольная ему в неиссякаемых размерах, создала из него обособленный источник, лишенный самой идеи старения. Но Ксавьер не обрел бессмертия, лишь согласившаяся на его милость магия удерживает его от быстрой смерти, создав с его телом почти идеальный симбиоз светлой энергии. Ксавьеру ясно видится в этом знак судьбы, ее явная благосклонность к его фигуре в этом беспощадном, противнейшем мире.       Ночью в день рождения Джулиана Ксавьер сжигает сердце архиепископу праведным светом, разглядевшим в главном своем последователе гнустную, запачканную душу. Свет безжалостнее всего сущего, всего рода человеческого. Он — его беспрецедентная чума.       Джулиана призывают поймать преступника, и крохотный, проворный вороненок попадает в клетку.       Ксавьер был исполнен тянущего томления, такого горячего и пекущего, что напоминал карамельную патоку, таявшую на деснах, между языком и на губах. Он сидел недалеко от Церкви, на берегу небольшого пруда в лесу на окраине главного города, и все время волнительно прислушивался к окружающим звукам: к шелесту деревьев на прохладном ветру, к журчанию далекого ручья, бегущего по поверхности воды вместе со стрекотанием поздних цикад: их восточные широты привлекали их лишь к начале осени. Вода доносила разные звуки, становясь проводником не только в подводный мир, но и в окружающие дали. Звуки настоящей, наученной в правильных церковных руковицах погони звучали именно так: сливаясь с природой. На лице Ксавьера играла выжидающая, томительная улыбка: лишь краями губ, придавая образу беззаботности и мнимой беззащитности.       Лишь мимолетное, заметное только очень чуткому либо любящему уху сокращение мышц заскрипело в воздухе, когда из самой тени перед ним выскочил ворон. Волшебные цепи впепились Ксавьеру в руки и ноги, стягиваясь за спиной, и лезвие косы уперлось прямо ему в шею. Еще секунда, и его грудь была бы распорота, но Ксавьеру хватило и ее, чтобы вывернуться из тугих магических пут и отскочить на пару шагов. Световая аура заблестела в сумерках, ослепляя пространство вокруг него и придавая им двоим видимости как ранним утром. Ксавьер так и ахнул, его глаза пораженно распахнулись, на их дне затрепетали кристаллы света и бесконечного восхищения-любви.       Красивый, стройный, но все еще угловатый юноша в привычной церковной форме стоял перед ним. Великий воин, одно из лучших оружий архиепископа, самый настоящий Ворон-убийца, призванный изгонять нечесть и ересь в глазах безгрешной великодушной Церкви. Яркие, сочные красные волосы спадали Джулиану на глаза, серо-зеленые, все еще безразличные и пустые глаза смотрели на него с неясным намерением. По напряженным мышцам и сжатым челюстям можно было понять, что он мешкается, сомневается: переживает странное влечение к человеку перед собой. То, что принято в этом мире среди элитарных групп называть судьбой или родственностью. Вряд ли архиепископ поведал Джулиану о соулмейтах, даже с их трогательными доверительными отношениями очень маловероятно, что беседы заходили об отношениях и семейной жизни. Воронам необходимо мыслить совершенно иными категориями: веры и любви лишь к Церкви, к религии, к правоверности. К свету.       — Джулиан… помнишь меня? — сказал Ксавьер, когда заметил засквозившее в глазах Джулиана желание кинуться на него. Джулиан замер, напрягшись. Его глаза застыли, силясь углядеть в Ксавьере что-то новое, неуловимое раньше. Существует понятие: уподобиться мертвому. Состояние искусственного паралича, которое создает грызун или насекомое в загнанном положении. Это нелепое, наивное желание пережить бурю, избежать катастрофу долгим, безбедным сном. — Меня зовут Ксавьер, ты вряд ли помнишь это имя. В день смерти матери и нападения на твой родной дом я спас тебя, припоминаешь?       Ксавьер мягко, сквозь тяготящую печаль улыбнулся. Скорбящие серые глаза с любовью смотрели на мальчика перед собой, что вдруг стушевался, покрылся пятнами и невероятно густо покраснел. Его губы затрялись в том привычном потуге улыбнуться, и Джулиан интуитивно, механически приставил пальцы к их краям, растягивая рот в гримасе. Его равнодушные глаза заблестели мимолетном озарением и теплом, кадык судорожно затрясся вместе с его ногами, и Ксавьер радушно шагнул к нему навстречу. Вот только этого движения хватило, чтобы мимолетная спесь ностальгии и счастья спала с Джулиана, посыпавшись вороньими перьями ему в ноги, и он выхватил свои косы, предостерегая и предупреждая. Ксавьер горько улыбнулся, опуская голову чуть вниз.       То знакомое темное, вязкое, удушающее чувство поднималось внутри него. Его глаза, прикрытые ресницами и невидимые для Джулиана из-за манипуляции светотенями в его руках, бешено бегали по его лицу, выхватывая все детали и изжигая те угли оставшегося терпения. Джулиан был так близок к нему, стоит лишь протянуть руку — и в случае сопротивления отрубить ему его же руки и ноги. Строптивый, не понимающий своего счастья ребенок не такая большая помеха для его личного безграничного счастья, но Ксавьер ясно понимал, что это счастье ему хотелось обоюдно разделить, а не привязать своему дорогому милому мальчику. Все и так шло по плану, все должно было сработать.       — Джулиан… Джулиан… как давно мы с тобой не виделись, как ты прекрасен, каким ты стал за эти годы… Мне не передать словами, как я готов лелеить тебя в эти самые секунды. Не будь так груб со мной, подойди ко мне, прошу. Я не вытерплю и секунду этой гнетущей скорби без тебя под своими руками…!       Ксавьер проникновенно, слезно всмотрелся в его глаза, нетерпеливо, но вовремя себя остановив, протянув руку к лицу напротив. Джулиан во все глаза смотрел на человека перед собой: разбитого, потерянного, такого бедного и страстно желающего его прикосновений и объятий. Этот человек принадлежал к его прошлому, прошлому, в котором Джулиан пережил страшную трагедию и остался жив только благодаря ему. Благодаря Ксавьеру. Ксавьеру, который безжалостно расправился с главой Церкви, в которой он вырос.       Сердце Джулиана терзалось сомнениями, он ежесекундно переступал через крайности, готовый броситься на колени в чужие объятия либо же с косами ему в грудь. Губы Джулиана затряслись, забродили желваки и челюсти, подбирая положение, и вдруг самостоятельно растянулись в нежной, мимолетной, легкой улыбке. Обескровленные от плохого питания обкусанные губы белели полосками-полумесяцами на бледном лице Джулиана, обращенного в пелену воспоминаний и теплых чувств. Чувств, которые переполняли его все эти годы и были заперты архиепископом в самые дальние закрома его разума, к нему, к Ксавьеру, к человеку, ставшему центром его жизни.       Улыбающийся рот Джулиана раскрылся в намерении сказать что-то, но тут же закрылся, и мальчик бросился вперед, на шею человека перед собой. На его глазах, опухших и воспаленных от ужасных условий церковной диеты, блестели кристаллы слез, которые горячими потоками неслись по его лицу. Ксавьер прижал Джулиана ближе, перехватывая за талию, и, зарывшись в тонкий изгиб шеи, не сдержал торжествующего оскала. Его партия была почти закончена, Джулиан уже почти принадлежал ему. Оставалась лишь самая сладкая, томительная часть.       — Джулиан… скажи мне, ты меня любишь? — легонько отстранившись, Ксавьер заглянул ему в глаза, выпрашивая так волнительно и полно надежды, что без лишних колебаний получил бескомпромиссный, не имеющий никаких сомнений кивок. — Я твоя семья, да, Джулиан?       — Да, Ксавьер, ты — моя семья, — механически, плавая в своих воспоминаниях и мыслях как в анестетическом дурмане, согласился Джулиан. Он держался за шею Ксавьера, так как сильно уступал ему в росте. Перед его глазами все еще стояла серая пелена, но не такая глухая и безучастная как раньше. Он выглядел как маленький, совершенно беспомощный мотылёк, напрасно тянущийся к свету. — Я люблю тебя, Ксавьер.       — И я тебя люблю, Джулиан, — Ксавьер улыбнулся нежно, приглаживая выбивающиеся пряди за ухо и аккуратно почесывая его за щеку. Джулиан, следя за рукой, осторожно ластился к ней. — Но ты ведь знаешь, чем занимается семья? Чем занимаются любящие друг друга люди?       Джулиан задумчиво прикинул, прикрыв глаза, и покачал головой. Он был совершенно несведущ в вопросах семейных и любовных: вся его семья эти годы ограничивалась лишь притащенным в его пещеру, высеченной в скале, мусором и оголодавшими телами животных, которые не проживали и недели, перебиваясь с крошки да корки хлеба. Вряд ли любимые люди доводили друг друга до смертельного обезвоживания и голода и сидели долгие недели наедине с их трупами, насыщая легкие запахами истлевания и разложения.       — В семье, Джулиан, принято часто выражать свои чувства друг к другу. Это что-то сродни ритуалу. К примеру, в семье принято целоваться: в щеки, в лоб, в лопатки, в плечи. Вот так, — Ксавьер аккуратно коснулся губами левого века Джулиана, и тот ошарашено захлопал глазами, пытаясь отбиться от попавшей в глаз ресницы. Ксавьер умилительно улыбнулся, думая, что ему бы очень хотелось съесть своего мальчика, и начал осторжно, мягкими касаниями, быстро расцеловывать лицо Джулиана. В этих движениях сквозила одержимость и безудержное счастье человека дорвавшегося, дождавшегося чего-то спустя годы истязающей ломки. Иногда Ксавьер касался мест поцелуев языком и тут же нежно дул на мокрый отпечаток, возясь с Джулианом, как с маленьким ребенком. Тот и был маленьким ребенком — только способным перерезать глотку любому его сослуживцу, — и он постоянно как-то по-детски недовольно щурился, дуя щеки и двигая деснами, с которых все не сходила искренняя, настоящая улыбка. Улыбка утягивала его рот, и Джулиан не смел убрать ее с лица, как будто иначе очернил бы свою веру. — Поцелуи в губы считаются особым выражением чувств. Особым уровнем преданности человеку.       И Ксавьер аккуратно, вобрав побольше воздуха, поцеловал его. Джулиан от неожиданности распахнул и глаза, и рот, выпуская из поцелуя верхнюю губу Ксавьера, но почти сразу отмер, неловко, неумело двигая своими губами, чтобы подстроиться под размеренный, не обязывающий ритм. Джулиан ужасно старался найтись, и его губы двигались в каком-то напряжении как у рыбы; когда язык Ксавьера осторожно, ненавязчиво потерся кончиком о его десну и язык, Джулиан так резко дернулся, что почти разорвал поцелуй. Он испуганно уставился на свой вытянутый язык и тут же подался вперед, настойчиво и почти грубо толкаясь в чужой рот, распрабывая новые возможности и допущения. Джулиан целовался с напором, вжавшись в Ксавьера так неистово, что почти наваливался на него, но как только Ксавьер перехватил его кончик своим, приглашая в не обязывающий танец и показывая пример, он постепенно поутих, больше увлеченный чужими круговыми касаниями и ласками своего рта. Когда же Ксавьер отстранился сам, Джулиан смотрел на него с каким-то поразительным взглядом, полным восторга и неописуемого удовольствия. Кто бы мог рассказать маленькому убийце-ворону, что в этой жизни возможны такие радости как поцелуи! Его серо-зеленые глаза блестели, восхищенные поразительным открытием.       В животе Ксавьера скручивался и оседал в паху тугой узел. Лицо Джулиана, пышащее удовольствием: красное, пошедшее пятнами даже на шее, со слипшимися ресницами, томными возбужденными расширившимися зрачками, липкими и блестящими в свете его магии губами — казалось чем-то священным, совершенным, неприкасаемым. И тем сильнее было желание растлеть его в своих объятиях, окружить любовью и убить ей же, доведя до исступления и потери всякого подозрения на вменяемость. Его хотелось трахнуть здесь и сейчас, не объяснив ни сути, ни идеи. Просто так, на поражение, скалясь как дьявольское отродье и выбивая реакции непроизвольно, от отчаяния запертого в клетке животного. Хотелось насадить на член это мелкое, неуклюжее тело и уподобить его куску мяса. Трахать до потери сознания, возвращая за все годы страданий и ожиданий.       — Но знаешь, Джулиан, это еще не все, что может делать семья, — Ксавьер завлекающе щелкнул Джулиана по носу, и тот вздрогнул, ошарашенный еще больше. — Семьи нередко занимаются сексом, соитием между двумя членами семьи. Для этого им обоим необходимо раздеться, чтобы остаться полностью нагими. Может быть прохладно, но скоро тебе станет гораздо теплее.       Джулиан доверчиво принялся снимать с себя одежду, не заподозрив в чужих словах ни подвоха, ни злого умысла. Подтянутое, но угловатое и чересчур худощавое тело с выпирающими костями и впалым животом и копчиком показалось из-под строгой лаконичной одежды. Сняв и трусы, Джулиан остался стоять перед Ксавьером, бесхитростно и открыто обнаженный. Вялый, опущенный небольшой член висел перед мягкой мошонкой, лишенной крови напрочь, как будто забыв о ее необходимости в теле. Ягодицы тоже были плоскими и худыми, как у скелета, чем здорового человека и тем более наемника — Ксавьер аккуратно погладил ложбинку, растирая кожу и проводя через пальцы гранулы тепла, и Джулиан от непривычки вздрогнул, дернувшись от прикосновения. Он впецился Ксавьеру в плечи, прижимаясь грудью к его еще одетому телу и вдруг поцеловал в скулу. Ксавьер опешил, но почти тут же нежно, с теплеющим сердцем улыбнулся — Джулиан, нервничая, начал целовать его, чтобы унять дрожь и успокоиться. Поцелуи помогали ему перебороть страх, какая прелесть.       — Тихо-тихо, Джулиан, все хорошо. Не бойся. Я не причиню тебе боли, — Ксавьер обхватил обеими ладонями наивное, доверчивое, но все еще напуганное лицо Джулиана, и поцеловал в лоб. Муть по глазам все еще плавала серым облаком, но, кажется, от нее просто невозможно было избавиться. — То, чем занимаются настоящие семьи, как раз и совершается через вот эти две части твоего тела. Тебе будет очень приятно, я обещаю. Не волнуйся.       Джулиан осторожно опустил голову, соглашаясь, и, когда Ксавьер сам разделся, уселся на колени на аккуратно разложенную одежду. Он как маленький олененок уткнулся Ксавьеру в шею, стоило ему только снова дотронуться до ложбинки, судорожно впиваясь крепкими пальцами в его плечи, и был слишком похож на того Джулиана из детства, который кутался носом в мамин сюртук, когда сидел посреди разрушенной лачуги. Проблем с растяжкой и опорожнением возникнуть не должно было, так как в Церкви с детьми обходились чересчур скудным питанием рано утром, от которого к ночи в организме не оставалось ни унции: второй рукой нежно пересчитывая ребра и позвонки на спине, Ксавьер стал осторожно спускаться к его члену. Пощекотав паховую зону у бедер, он почесал ногтями лобок, и Джулиан дернулся у него на груди, втянув в грудь побольше воздуха. Перехватив двумя пальцами основание члена, Ксавьер стал аккуратно, медленно, растягивая сладость как патоку по всей длине вместе с начавшим выделяться предъэкулятом, массировать основания мошонки, поочередно нежно, чересчур аккуратно подергивая края головки, приоткрывая путь к уретре. Равномерно с дрочкой Ксавьер растягивал края ануса, проникая поочередно по фаланге и иногда шаловливо пуская по внутренностям разряды магии. Джулиан дрожал, вцепившись ему в плечи, и дышал через нос. Его взгляд — потерянный, заглушенный, — смотрел сквозь его изгиб шеи, и Ксавьер лишь иногда прицеловывал его висок. Его пальцы дарили тепло, иногда дерзко припечатывая легким излучением в самых деликатных чувствительных местах, и Джулиан дергался чересчур резко, распахивая широко рот, но не выдавливая и звука. Он словно перебарывал себя, безропотно принимал Божественную кару и свою долю: спустивший все одежды и беззащитный перед самим Светом. Лишь судорожные вздохи и тяжелое горячее дыхание отражалось в ушах Ксавьера, и то вызывало раздражение.       Только когда Ксавьер придвинулся ближе, расположив свой член между аккуратных ягодиц, Джулиан вдруг ожил и в неверии забегал глазами. Ксавьер, не сдержа полуулыбки, придвинулся ближе и, дыхнув ему в глаз, аккуратно перехватил губы. На поцелуй Джулиан был согласен, и целовались они уже смелее, понятливо, осознанно: и его мимолетные касания кончиком языка чужого, кокетливые взгляды из-под ресниц, когда они отстранялись, делали Джулиана еще более очаровательным. Аккуратно перехватив его руку, Ксавьер двинулся головкой в желанное нутро. Джулиан у него на плече так и задохнулся, задержал дыхание на секунды и задышал с размашистыми, размеренными паузами. Ксавьер вошел еще дальше, аккуратно, но уверенно продвигаясь вперед. С каждым дюймом лицо Джулиана перед ним застывало в нечитаемой маске, он как будто был намерен не дышать до тех пор, пока Ксавьер не выйдет из него, и Ксавьер нежно прищипнул его за шею, вернув к реальности.       Глаза Джулиана пораженно порхали с чужой оголенной груди до соединенных воедино тел. Их руки все еще были сцеплены вместе, когда он медленно, беспокойно потянул их вниз к своему животу. Его глаза распахнулись, и он случайно отдернул руку, как будто Ксавьер пропустил через тело легкую волну света, когда его пальцы дотронулись до бугорка в своем животе. Тощее, лишенное даже намека на жир или излишнее мясо, его тело пропускало все неровностьи члена Ксавьера, связавшего их вместе на эти теплые, томительные минуты. Это счастье, такое иллюзорное и мимолетное, протекающее сквозь пальцы, если посудить, было сохранено между ними десятками поцелуев и этим самым единением, открытым, несомненным.       — Да, Джулиан, мы семья. И я люблю тебя, Джулиан, — мягко, со всей своей возможной нежностью улыбнулся Ксавьер и погладил его по щеке, прижавшись второй рукой к выпирающему бугорку на месте их слияния. Слияния, уподобенного магии, самой судьбе, свету. В улыбке, которую Ксавьер ему дарил, не было и намека на безграничную жестокость и бессердечное изуверство, которыми он жил всю свою жизнь.       Губы Джулиана снова затряслись, челюсти затрепетали, но искренняя, настоящая улыбка в разы скорее проступила на его лице. Глухие, темные, серые глаза глядели на чужие, горящие безмерным безумием и обожанием.       Да, они семья, Джулиан и Ксавьер, и Джулиан любит его.