(уже за) на грани

Кейске заламывает руки — но только так, чтобы не видно было цепкому чужому взгляду — вслушиваясь в скрип пружин. Тонет в черноте стеклянных зрачков, где копошатся свернувшись в клубок призраки. Они тянутся к шее и почти душат, оставляя липкие, мутные следы, оборачиваются вокруг запястий и утаскивают в бездонный колодец, на дно безмерной глади. Казутора крепко сжимает его руку, переплетая пальцы, и Баджи думает, что совсем не против задохнуться, если его и дальше будут держать так. Словно ничего правильнее в этом мире нет. Как если бы они рождены были для того, чтобы держаться за руки. И встретились когда-то давно, чтобы в этот день, в этот час, в этой маленькой комнатке, потушив свет и ведя себя как можно тише — ведь за стеной отдыхает перед сменой и так уставшая мать — коснуться ладонью горячей сухой кожи. И выводить узоры кончиками пальцев, забывая контролировать движения. У Казуторы кожа бледная и радужки поглощают блики от фар проезжающих под окнами машин. Возможно, Баджи несколько раздражён — в спешке он недостаточно плотно задвинул шторы и в свете — пусть и таком, тусклом и мимолётном — его горящее лицо отчётливо видно, отчего жаром обдает кожу ещё сильнее. Возможно, Баджи этой своей невнимательности благодарен — на персиковых щеках он ловит взглядом россыпь почти невидимых веснушек, что так хочется собрать с осторожностью губами. Поцеловать, как целовало жгучее солнце. Сосчитать, слушая гулко бьющееся сердце — своё или чужое — и подавлять мелкую дрожь от сводящей с ума нежности. Холодным носом Казутора тычется куда-то в шею, глубоко вдыхая и сжимает крепче руки, впиваясь короткими ногтями в кожу. На тыльной стороне ладоней наливаются алым полумесяцы, щиплющие под поглаживающими — извиняющимися? вряд-ли — движениями. Баджи едва ли чувствует лёгкую боль, наклоняясь вперёд и опуская голову на крепкое плечо, задевая макушкой серёжку, отозвавшуюся тонким звоном. От Казуторы пахнет закатом, провожаемым на высоте в тридцать этажей, где они делили на двоих первую бутылку, первую сигарету и первый пьяный поцелуй — когда отскочили друг от друга, как обожглись и мысленно, на общей личной частоте, решили — забыть. Пахнет солью, что впиталась в кожу за долгие ночи на холодном песке, и что Баджи стирал грубыми пальцами с щёк и ресниц. Пахнет бензином — потому что влез во что-то, о чём не посчитал нужным рассказать, и Баджи почти обижается. Открывает рот, желая сказать что-то, да так и не произносит ни звука, только шумно выдыхает, покрываясь мурашками от пробившей чужое тело дрожи. Когда обветренные губы прижимаются к местечку под челюстью, где заполошно пульсирует. Казутора трясётся как от холода или животного страха, шумно сопит и одеревенелыми пальцами скользит по предплечью, распутав комок из рук, ныряет под рукава безразмерной кофты, царапает по сгибу локтя и обхватывает кольцом, сжимая до лёгкого покалывания. Казутора, кажется, потерялся где-то не здесь и ищет способ вернуться. Это ведь в его привычке, путаться в коридорах собственной головы, когда в стенах появляются всё новые и новые бреши, куда немедленно нужно нырнуть в приступе неудержимого любопытства, сдирая лоскутами кожу с плеч. И заплутать в очередном лабиринте, среди чернильных стен и запертых дверей без ручек, потому что открыть пока не готов. И никогда готов не будет. Баджи не знает, что для Казуторы этот мир внутри черепной коробки и не уверен, что наберётся когда-нибудь смелости спросить. Не из своего лишь страха — из-за него тоже — из боязни задеть что-то, что приведёт к встряске и расколу хрупких стен. Под ладонями мышцы спины каменеют и Баджи оглаживает лопатки, надавливая, чтобы столкнуться плечами. Крепко сжимает локти и трясёт — почти неощутимо — поднимая голову, чтобы видеть. Казутора лицо прячет, не позволяя себя отнять. Словно его собираются насовсем оставить. Словно на самом деле считает, что на такое Баджи когда-нибудь способен будет. Баджи мысли не читает, но чужие сомнения чувствует кожей, как если бы выводили их тонкой кистью алыми красками. Алыми как пятна на закатные лучи. Те самые, что путались в жёстких прядях, пожарищами вспыхивали в зеркалах глаз. И выжигали на щеках веснушки. Веснушки, которые Баджи наконец собирает губами, обхватив горячими ладонями лицо. Казутора что-то невнятно шепчет, очевидно запутавшись в словах, и смешно моргает быстро-быстро, когда они складываются в какую-то нелепицу. Он хмурится на ответный смешок, как ребёнок, фыркая на поцелуй, что Баджи оставляет, намереваясь стереть между бровей складку, и жмурится под россыпью касаний. Длинные ресницы щекочут кожу, когда Баджи замирает, губами едва касаясь виска, вдыхая глубже родной запах, и ждёт. Он, кажется, истратил на сегодня лимит розовой чуши — внутри обдаёт холодом. Потому что истолковать это Казутора может иначе. Очень по-своему, и очень от того неправильно. Баджи знает, что тот в нём не сомневается. Но так же он знает, что Казутора сомневается в самом себе. В том, что кто-то на самом деле желает с ним рядом быть. Момент тянется вечностью, бесформенной и несоизмеримой, отрезая от привычного хода времени душным вакуумом. Тишина звенит почти как казуторова серёжка, запутавшаяся в смоляных волосах. Она поглощает скрип пружин и разговоры за стенкой, хриплое дыхание, вой беспокойного ветра и стук веток в оконное стекло. Момент тянется, пока не хлопает тихо в коридоре дверь. Они оба вздрагивают, почти друг от друга отскочив, но Казутора всё ещё крепко сжимает предплечья, вцепившись до синяков, и вместо неловких попыток откатиться в разные стороны — застывают, щурясь в плотной черноте. Возможно, тем лучше, что ничего не видно, потому что так Баджи может быть уверен, что не услышит позже дурных шуток. Потому что лицо затапливает жаром, когда он всё же тянется вперёд и впечатывается неловко в острый подбородок. Потому что забывает дышать, когда его кусают больно за губу и целуют до дрожи во всём теле, проникая языком — глубоко и мокро. И из тумана в голове от беспорядочных касаний удаётся вырваться лишь на секунду, когда Баджи, запутавшись широком пледе, роняет Казутору в мягкие подушки. Когда с тихим стоном по спине бегут мурашки и в темноте лукаво светятся жёлтые — звериные — глаза. Баджи не убегает, когда в стеклянных зрачках отражением чудится сытый оскал и фантомные когтистые руки сжимают шею — только в его голове. Баджи, прижимая ладонь к чужой груди — напротив сердца — в душащих объятиях приникает к горячему телу ближе. И вдыхает закат, провожаемый на высоте в тридцать этажей, откуда очень здорово будет вместе упасть