Это слёзы, Табаки?

Рука Слепого дрогнула, когда он дотронулся до щеки Табаки. Он почувствовал… слёзы? Да, именно они. Нет, не может быть. Будь это Македонский — всё было бы как всегда. Но Табаки? Почему он? Разве он умеет плакать? Знает, что такое слёзы? — Табаки? Ты чего? Что-то случилось? — спросил Слепой, ожидая, пока ему ответят — Видимо, это серьезно… я никогда не думал о том, что что-нибудь может расстроить тебя настолько, что пробьет на слезу. Он не знал, как можно было поддержать Шакала. Он никогда не грустил. Или грустил, но Слепой этого не чувствовал? — Я… всё в порядке, правда, мне нужно просто прийти в себя. — Табаки вытирал красные от слез глаза руками, но слёзы не прекращали идти. Вдруг Слепой схватил его за запястье, будто посмотрев ему в глаза и на секунду показалось, что к нему вернулось зрение, но это продолжалось недолго и уже вскоре его глаза хаотично забегали, ища предмет, на котором можно было бы сфокусироваться. — Пошли за мной. Слепой даже не стал ждать словестного ответа на свое указание, по уже выработанной за много лет привычке, он смог найти выход из комнаты без особых затруднений, но не стал изменять своим традициям и пошёл, кончиками пальцев трогая стену, чтобы быть уверенным в своём местоположении и для того, чтобы его кто-нибудь по неосторожности не сбил. Он слышал, как колёса шумели, передвигаясь по полу. Это было тихо, но для Слепого каждый звук был громче, чем для остальных. Наконец, пройдя перекрёсток, он зашёл в мужской туалет — единственный во всём здании, который был почти всегда занят, на этот раз был свободен, словно сама судьба хотела успокоить Табаки. Он был просторным — расчитан на колясочника и его возможного сопровождающего, чтобы им было не тесно вместе. — Ты здесь? — как только Слепой услышал утвердительный ответ, он нащупал замок на двери и закрыл её, начиная рукой пристукивать по стенам, чтобы найти раковину. Поиски длились недолго, спустя неизвестный промежуток времени — явно короткий, ибо длинноволосый хорошо ориентировался в пространстве, — кран был включён. — Умойся. Я не вижу твоего лица, но понимаю, что на нём всё ещё остались слёзы. Табаки, который раньше бы под угрозой убийства не сделал что-либо по «приказу», сейчас сделал это при первой же просьбе. В нём играло лишь уважение к вожаку или же у него были какие-то чувства? Никто не знает, а Шакал вряд ли расскажет. Как только «барахольщик» умылся, Слепой открыл замок и пошёл обратно в комнату, рукой проводя по стенам, по всем неровностям, впадинам и выпуклостям, трещинам, сколам, треснутой штукатурке и надписям, которые Слепой никогда не прочитает и никогда не поймёт. Вернувшись в привычное им «место обитания» вожак понял, что все ушли — это неудивительно, все предпочитали покинуть помещение сразу после того, как проснутся и до того, пока не захотят спать. За ним последовал Табаки, нарушая гробовую тишину. Шакал сразу же перелез на кровать, упав на спину и всё ещё тихо всхлипывая. Слепец не знал, как помочь состайнику — он хотел, но не понимал. Поэтому Бледный залез на кровать и, словно преданный кот, положил голову на грудь Табаки, прислушиваясь к его вздохам. Раз кудрявый не хотел говорить о том, что случилось, разве есть смысл настаивать на ответе? Насильно мил не будешь. Приходилось лишь лежать и слушать, надеясь, что ситуация не станет ещё хуже. Вдруг Табаки опустил руку на голову Слепого, трогая его волосы, пытаясь распутать их. Странно, с чего бы ему так поступать, раз он не может даже за собой уследить? Этот день слишком странный. Вскоре руки видящего упали на кровать, а дыхание стало спокойным. Он заснул. Пролежав так ещё немного заснул и Слепой. Прямо так. На груди Табаки. Он чувствовал себя с ним комфортно. Он чувствовал себя с ним спокойно. Он чувствовал себя с ним живым.