Сирень

      Никите никогда не нравились хрущёвки, никогда. Эти серо-жёлтые дома, расположенные в районе в шахматном порядке, вызывали в сердце отвращение и… страх. Бетонные коробки, мышеловки для людей. Никаких светлых чувств они не порождали.       Никите Сергеевичу Королёву этой весной стукнуло двадцать пять лет. Он уже давным-давно не жил в своей старой квартире, давным-давно не оказывался слишком близко к своим ненавистным хрущёвкам. И он давным-давно забыл все истории, связанные с этим «типажом» домой. По крайней мере, ему хотелось так думать.       Никита работал юристом в центральном районе Москвы и надеялся никогда больше не вернуться в свой родной район, а, как известно, надежда умирает последней. Видимо, всё остальное в жизни Королёва умерло слишком рано.       И вот, дрожа от ненависти и страха, Никита стоит перед родным домом, который за девять лет никак не изменился. Всё те же хлипкие лавочки у подъезда, только теперь перекрашенные в синий. Всё те же тополя на зелёных островках, только более высокие, чем тогда, целую вечность назад. Те же тропинки, та же детская площадка, те же некрасивые балконы. Только всё более старое и иногда перекрашенное в другие цвета.       Та же шпана во дворе. Только некогда «неблагополучные дети» за эту вечность вдали от хрущёвок успели вырасти в «малолетних преступников» и «гопников-скинхедов».       Не дойдя до шумной компании несколько десятков метров, Никита замер. Снова сердце упало куда-то вниз, а мысли в голове превратились в невнятную кашу. Подростковый страх снова давал о себе знать. И непонятно: от вида «любимых» хрущёвок ли или от встречи со знакомой компанией парней в олимпийках.       Хотелось незаметно проскользнуть к подъезду и поскорее оказаться в квартире, за несколькими замками, но… разве может человек в строгом костюме просто так пройти по не самому благополучному району? Ответ не заставил себя долго ждать – к Никите подрулили те, кого он так не хотел видеть рядом с собой.       - Чё за краля к нам приехала? – Один из парней сделал на шаг больше остальных и удивлённо присвистнул. – Слышь, пацанчик, а ты адреса не перепутал? Или это нам доставочку кто-то оформил?       «Я спешу», - Никита на мгновение закрыл глаза и сделал глубокий вдох, - «нет, так отвечать нельзя. Себе дороже». Он улыбнулся одними уголками губ – профессиональной улыбкой из вежливости – и абсолютно холодным тоном произнёс:       - Если вы заказывали судебные разбирательства, то вот он я. – Мельком оглядев полукруг из гопников, он потянулся за удостоверением. – Позвольте, я…       - Куда это ты лезешь? – Слева раздался недовольный возглас.       «Я облажался», - чуть побледнев, Никита поднял согнутые в локтях руки, - «и как я не подумал, что они за пазухой не корочки носят, а оружие? Как мне теперь выбираться, что сказать, чтобы меня не решили обчистить?»       - Кажется мне, с этим типом нормально не поговорить. – Ещё один голос. На этот раз откуда-то справа. – Такие только один язык понимают – язык кулаков.       - И ног!       Всё больше и больше людей начинало что-то выкрикивать, их голоса сливались в единую какофонию, и выцепить хоть что-то членораздельное у Никиты больше не получалось. Прямо как тогда, целую вечность назад.       - Эй! – Из-за спины раздался громкий свист, развеявший весь этот туман фраз. – Разбежались живо, это не ваш клиент.       «Господь, нет», - Королёва прошиб холодный пот, а сердце, так и оставшееся в пятках, и вовсе остановилось, - «пожалуйста, не слушайте его! Я ваш клиент, ваш, только не его, я умоляю». Но шпана, как по мановению волшебной палочки, развернулась и исчезла из поля зрения Никиты. Он один остался стоять спиной к своему самому ненавистному спасителю.       - Слушай, Белоснежка, а тебя мамка разве не просила со мной связаться, когда ты приедешь?       - Не просила. – Не оборачиваясь, адвокат устремился к подъезду, до которого оставались считанные метры.       - М-да-а… - Сзади послышался недовольный вздох. – Слушай, ты как к батьке переехал, такой странный стал. Не благодаришь, не здороваешься…       Никита почувствовал, как ему на плечи тяжело упали чужие руки и оттащили его назад. Теперь спаситель дышал ему прямо в затылок, не позволяя дёргаться ни вперёд, ни назад.       - Если тебя что-то не устраивает в том, как меня воспитывал мой отец, то ему это и говори. А не мне.       - Белоснежка, ты когда дерзить-то научился? Тебе бы такую разговорчивость в твои шестнадцать лет, тогда, глядишь…       - Заткнись! – Никита наугад ударил спасителя локтем и, почувствовав, как ослабла чужая хватка, снова рванул прочь. – И не называй меня больше Белоснежкой, урод.       Шагов позади слышно не было, Королёв на мгновение даже выдохнул с облегчением, особенно после того, как смог перешагнуть порог родного подъезда. Только вот лифт снова был сломан. Как в тот день. И Никита пошёл на пятый этаж пешком. Тоже как в тот день. А для дополнения картины «урод»-спаситель оказался прямо за спиной где-то между вторым и третьим этажом, прямо как в тот… ну, и так понятно.       - Некит, чего ты бегаешь-то от меня? – Немного сипящий голос снова вскрывал старые раны и заставлял Никиту дрожать, как берёзовый лист на ветру. – Старых друзей признавать не хочешь? Или что?!       «Друзей?» - Королёв снова побелел и буквально обмер, смотря на парня перед собой, - «разве можешь ты после всего произошедшего называть себя моим другом?»       На глазах пеленой навернулись слёзы. Как у маленького ребёнка, оставшегося совсем одного в старенькой квартире с шипящим телевизором. Глядя в чужие чёрные глаза, Никита словно бы перенёсся назад в прошлое, в те злополучные события девятилетней давности, из-за которых всё в родном районе стало омерзительно.       Тогда сломанный лифт не представлял никакой опасности и не вызывал страх и разочарование в груди. Наоборот, Никита был практически счастлив от такого стечения обстоятельств. Он обожал подниматься пешком в середине мая, ведь через окно на пролёте между вторым и третьим этажом он мог увидеть весь двор. А во дворе обильно цвела сирень. Всё вокруг становилось светло-фиолетовым, а через настежь открытое окно до носа долетал яркий запах от маленьких четырёхлистных цветов.       Никита остановился на лестнице и вдохнул воздух полной грудью. Ему никогда не было так легко и хорошо. Он испытывал одно лишь чувство. И зовётся оно эйфорией.       Наверное, именно поэтому шестнадцатилетний подросток решил поддержать беседу с вышедшим на лестничную клетку студентом.       - Чё ты окно открыл? – Парень сел на ступеньках, смотря сверху вниз. – Холодно же.       - Так двадцать градусов же! – Никита расплылся в улыбке и сел на подоконник. – Тепло уже.       - Кому как. Я вот, например, под двумя одеялами уже вторую неделю сплю. – Внимательно смотря на подростка, студент вдруг усмехнулся и поднялся на ноги, не двигаясь. – Тебя как зовут хоть, малец? А то видеть я тебя часто вижу, а имени твоего не знаю.       - Никита.       - О, Некит, значит. – Парень медленно стал спускаться, покачиваясь из стороны в сторону, и, поравнявшись с новым знакомым, протянул ему руку. – Серёга.       На Никиту буквально выдохнули целое облако алкоголя. Впрочем, это было ожидаемо – даже во время разговора Сергей периодически прикладывался к полупустой бутылке водки в своей руке. Королёва это никак не смущало – ему было слишком радостно и хорошо.       - Очень приятно!       - Слушай, так у нас мамки знакомы, мне кажется… - Серёга задумчиво опёрся спиной на подоконник и достал из кармана помятую пачку сигарет. – Твою не Любка зовут?       - Ага. Любовь Александровна.       - О-о! Слушай, малец, так мы с тобой, считай, почти братья. Моя мать постоянно о твоей что-нибудь рассказывает. Да и о тебе тоже. – Сергей вдруг расплылся в пьяной улыбке и повернулся к Никите, беззаботно смотрящему в окно. – Эй, мелочь. Мамки наши постоянно причитают, что хотели в универе, чтобы их дети встречались…       - Это ты к чему клонишь…? – Когда на Никиту снова повеяло алкоголем, он вдруг стал по-другому реагировать на чужие слова. Без розовой призмы.       - Да так…       Серёга усмехнулся и, отставив бутылку подальше…       - Ай!       …запустил руку в чужие волосы и крепко сжал пальцы. Никита испуганно смотрел на нового знакомого, от шока не в силах даже просто открыть рот. Слова же и вовсе не получалось произнести.       А дальше всё обрывками. Водка, насильно заливающаяся в рот. Сильный удар затылком (а затем и животом) о подоконник. Резкая боль, растекающаяся по всему телу. Мерзкий сигаретный дым, бьющий прямо в нос и смешивающийся с нежным ароматом сирени. И пробирающий до костей сипящий пьяный голос, шипящий на самое ухо:       - Такой ты бледный. Как Белоснежка. Так и буду тебя теперь звать.       Самый радостный день в жизни в одночасье стал самым ужасным.       По щекам потекли слёзы, градинами падающие вниз и разбивающиеся о холодный кафельный пол. И Никита никак не мог понять: это происходит в его мыслях, в его воспоминаниях, или здесь и сейчас.       - Эй-эй-эй, ты чё? – Голос «спасителя» снова зазвучал над самым ухом. – В порядке всё?       Королёв вздрогнул и, оттолкнув от себя Серёгу, почти бегом устремился наверх. Он ненавидел себя за то, что когда-то позволил себе быть чересчур наивным. Хотя, сыграла роль глупая подростковая влюблённость. И за неё Никита ненавидел себя ещё больше.       Девять лет назад он мечтал быть рядом с человеком, от которого сейчас бежал, не оборачиваясь.       Девять лет назад он обожал запах сирени и не мог отвести взгляда от хрущёвок. Сейчас же они не казались ему такими таинственными и красивыми. А от нежного запаха и вовсе тянуло к туалету.       Громко хлопнув входной дверью, Никита сполз на пол и закрыл глаза. Нет, он не ненавидел хрущёвки. Он искренне любил эти дома, но боялся их из-за неудачного прошлого. И понял он это только сейчас, когда лицом к лицу столкнулся со своим подростковым кошмаром.       Никита запрокинул голову и шумно выдохнул воздух, а затем вдохнул полной грудью. В нос снова ударил отвратительный сигаретный запах, повеяло сиренью.       - Сынок, ты чего никак не обозначился? – Любовь Александровна вышла в коридор, держа в руках тлеющую сигарету. – Я бы чай сделала. Кстати, мне сирень недавно нарвали, такой букет красивый. Серёжка, кстати, подарил. Помнишь его?