безрезультатно и бесполезно

ты сидишь на окне, ноги свесила вниз и весело в лист уперев карандаш аж так, что насквозь я бегу за тобой на последний этаж и нас косит по мартовским дням, как котят не то, чтобы прям тяготят эти пляски но пару секунд погодя я срываюсь к тебе, ну а ты как обычно потрясна ; курю в темпе окурок тушу поднимается температура и в груди такой жар, что клубится у стен пар, а дура дура-луна лезет в прямо окно

приставляю тумбочку к столу, встаю на неё и беру в руку столько конфет, сколько помещается. штук пять, не больше. круглые, шоколадные, с орешком внутри. распихиваю их по карманам, которые надуваются от количества конфет. если выйти из кухни, то сразу же входишь в маленький коридор, из которого видно зал. дверей между залом, коридором и кухней нет. взрослые чокаются бокалами, и мужчина, сидящий на углу стола, делится воодушевленым тостом о здоровье близких. он пьян сильнее, чем все остальные. это не делает его плохим, нет. я вообще не думаю, что он плохой. просто он меня немного пугает. скорее пугает то, что он друг моей бабушки, но все относятся к нему так, будто он член семьи. наверное, это какие-то взрослые вещи, о которых я пока что ничего не знаю. — я пойду на чердак, — тяну маму за руку, пытаясь обратить её внимание на себя. она продолжает что-то говорить моей бабушке на противоположной стороне стола. наконец, она наклоняется ко мне, вопрошает «а» и мне приходится повторить сказанное. — опять? — мама хмурится. — да, — я отцепляюсь от её руки, прячу ладони в карманы шорт. — тебе там мёдом, что ли, намазано? — мама поворачивается ко мне всем телом. — ну что ты туда ходишь, скажи мне? посидела бы на кухне у бабушки, поковырялась бы в телефоне. уже темно, ты там потеряешься. — у меня есть фонарик, — и в доказательство — достаю маленький фонарик, который мне подарил мой сосед по парте на восьмое марта. хорошо, что в итоге он понадобился. папа замечает наши с мамой беспокойные разговоры и наклоняется к нам. от него пахнет крепким спиртом. не люблю этот запах. — что случилось? — пьяный и неразборчивый говор. — она опять на чердак собирается, — мама опускает взгляд, осматривая меня с головы до ног. я сразу начинаю беспокоиться, что она увидит мои карманы, наполненные конфетами. она этого не замечает, к счастью. — ну пусть хеджу сходит, что здесь такого. мама сказала, что она сама частенько на чердак ходит. ничего опасного. я сдерживаю улыбку от того, что папа на моей стороне. он часто находится на моей стороне, особенно когда мама запрещает мне что-то, считая, что это опасно. многое, что запрещала мне мама, не опасно. многое, что запрещала мне мама, она делает потому, что не умеет веселиться и рисковать, мне так кажется. мама вздыхает, смотря на папу. у папы взгляд пустой — когда он пьет, у него всегда такой взгляд. — ладно. иди. я кидаю родителям спасибо, шаркаю в коридоре сланцами и лечу на чердак, поднимаясь по округлым ступеням. забираюсь по лестнице, открываю люк и уже вижу знакомый силуэт. улыбку сдержать не получается. — я думала, ты уже ушла, не дождавшись меня, — я хватаю с середины чердака стул и тащу его к хиджин, сидящей за старым письменным столом. за окном ночь поглотила день. настольная лампа мерцает несколько раз. — я всегда тебя жду, — добро улыбается хиджин, двигая стул и освобождая место для меня. — да и идти мне некуда отсюда. кладу на стол конфеты из карманов, которые хиджин откладывает в сторону и говорит тихое «спасибо». я с интересом всматриваюсь в рисунок хиджин, ненамеренно пропуская мимо ушей то, что она сказала. она рисует кролика, а потом приделывают ему рожки. интересно. — меня мама сначала не хотела отпускать, — делюсь важным, животрепещущим, беспокойным. — я уж думала, что не смогу придти. блин, а тут холодно. мне нравится, как пахнет холод и как он чувствуется. нравится, что кончики пальцев приходится прятать в штанах от ветра из приоткрытого окна. я странная, наверное. немного. — тебе дать мою ветровку? — не отвлекаясь от рисования, спрашивает хиджин. — не, потерплю. мы сидим в тишине минут десять. мне нравится следить за тем, как рисует хиджин. в этом есть что-то успокаивающее. в такие моменты я не думаю ни о чём. ни о том, что родители будут ссориться, когда мы вернёмся домой, ни о том, что меня завтра будут спрашивать по литературе, а я до сих пор не выучила стих. — сыграем в карты? — спрашивает хиджин, когда почти дорисовывает рисунок. — ты опять выиграешь, это неинтересно. хиджин сдержанно улыбается. она молчит, заканчивает рисунок, смотрит на него внимательным взглядом художника, а потом отдает рисунок мне. кролики с рогами, коты с крыльями, беззубые акулы, бабочки без крыльев и гусеницы с ногами. я вижу в творчестве хиджин талант. взрослые сказали бы: «сумашедшая». — красиво. мне больше всего понравилась беззубая акула. — мне грустно из-за этой акулы, — хиджин осторожно берет из моих рук рисунок и снова смотрит на него. — акула без зубов — не акула. я уверена, если бы она существовала в реальности, её бы быстро убили. я пожимаю плечами. не хочу размышлять о беззубых акулах. они вгоняют меня в тоску. я не помню в подробностях, о чём мы говорим дальше. обо всём практически. я рассказываю про школьные дни и походы с родителями по магазинам. хиджин рассказывает недавние истории с соседями и размышляет о мультиках. ей нравится «ким пять с плюсом» больше, чем «том и джерри» — самое важное и единственное, что я отчётливо запоминаю. — хеджу! папа уже вызывает такси, спускайся, — люк открывается, и из него выглядывает голова мамы. — хорошо, — я грустно смотрю на хиджин. она ободряюще улыбается. — ничего. ещё встретимся. пока, — хиджин похлопывает меня по плечу. — пока, — говорю, уже находясь в центре чердака: — я постараюсь на следующей неделе приехать, если родители захотят! мама всё ещё смотрит, внимательно-внимательно. я улыбаюсь маме, но, увидев её обеспокоенное выражение лица, сразу же перестаю. она спускается по лестнице, я спускаюсь следом. — с кем ты прощалась? я хлопаю глазами раза два. улыбаюсь, пытаюсь что-то сказать, но выходит что-то неразборчивое и неловкое, потому что я удивлена настолько странным вопросом. — с подругой… мне восемь лет, и в тот день мама ничего не говорит, хотя, кажется, ей хочется что-то сказать.

#

голые колени в ссадинах — кое-что не меняется даже с годами. я влетаю по ступенькам наверх, на чердак. в рюкзаке лежат булочки, которые дала мне бабушка и попросила принести родителям. я их принесу, только чуть позже. люк скрипит громче, чем обычно. сначала я заталкиваю на чердак рюкзак, а только потом — себя. оттряхиваюсь от пыли. хиджин скрипит карандашом. — даже не встретила меня, — наигранно дуюсь, лениво таща рюкзак за собой. — чего рисуешь? — привет. замок, — хиджин смахивает кусочки ластика с бумаги и поворачивает рисунок ко мне. — ого. а что он серый такой? или так надо? — так надо, — хиджин откладывает недорисованный рисунок к стопке таких же. — рассказывай, как ты. большая часть моего рассказа уходит на весенний школьный бал, недавний марафон по просмотру гарри поттера с мамой и жалобы на учителей. хиджин кивает больше, чем говорит. я хочу спросить у хиджин, как она проводила время, пока мы не общались, но заранее знаю, что услышу истории про соседей и пересказы прочитанных книг. хиджин никогда не рассказывает про школу или про своих друзей. говорит, что ей просто не очень интересно говорить про это. я не настаиваю. вообще, иногда ко мне закрадывались мысли, что хиджин похожа на принцессу, запертую в стенах замка. хиджин — не принцесса, чердак — не замок, но она всё равно будто бы заперта в нём. она призрак, которому суждено вечность провести в одном месте, не имея возможности выйти отсюда. я ведь пыталась вытащить её с чердака, показать места, которые люблю всем сердцем и которыми не могу поделиться ни с кем, кроме как с хиджин. но она всегда отказывалась. наверное, я просто бессильна в этой ситуации, хоть и всё ещё пытаюсь сделать что-то. пытаюсь показать, как она важна для меня. — кстати, — неожиданно говорит хиджин. — я на днях уезжаю на некоторое время. — уезжаешь? на некоторое время? — не верю. — да, — она трёт нос. — на некоторое время. — а… а на сколько ты уезжаешь? — всё ещё не верю. — не знаю. ненадолго. — с родителями? — ага, — говорит хиджин после продолжительного молчания. — зачем? — нужно проведать бабушку. она заболела, кажется. — это неожиданно, — говорю то, что думаю. — я сама не ожидала, — хиджин отвлекается от стола и подходит ко мне. руку кладёт на плечо, слабо сжимает его. — но всё будет хорошо. — всё будет хорошо, — повторяю, словно молитву. мне тринадцать, и моя первая любовь растворяется между деревянных дощечек на чердаке.

#

и коль на вопрос «когда встретимся вновь?» ты не смог дать ей чёткий ответ «никогда» то учись у ворон: «как-кар, невермор»

давлюсь пылью, когда залезаю на чердак. и без того серые от грязи кеды становятся ещё серее. сдуваю пыль со стола и открываю окно полностью. холод всё так же приятен, как несколько лет назад. щёлкаю зажигалкой несколько раз, прежде чем поджечь сигарету. не люблю цепляться за прошлое, но всё равно каждый год прихожу на этот чердак, когда появляется удобный случай. кажется, время здесь застыло ещё с моих тринадцати лет. чердак-музей. музей детского разбитого сердца. помню, когда хиджин ушла, я ещё долгое время приходила на чердак, надеясь, что она всё-таки вернётся. я оставляла бумажки с записками, где говорила, что если она вернётся сюда, то пусть что-нибудь напишет. шли годы, и я поняла, что она больше никогда не вернётся. для моего подросткового разума это было ужасным предательством, которому я не могла найти никакого объяснения. она просто кинула меня! это несправедливо, ведь я не сделала ей ничего плохого. я пыталась забыть. вроде бы получалось, хотя каждый мой поход на чердак как бы говорил, что я всё ещё верю, что она вернётся, а значит — не забываю её. а ещё я начала осознавать, как сильно она впиталась в меня. я рисую такие же странные рисунки, как и хиджин; кручу карандаши и ручки между пальцев так, как это делала она; ношу одежду в таких же цветах, в каких носила она: самые яркие с самыми хаотичными рисунками. я пыталась подавить в себе хиджин, но поняла, что хиджин — есть я. я — есть хиджин. я не могу подавить в себе себя. помню, одним вечером мы с мамой заговорили о детстве, и я сказала что-то про хиджин. рассказала, что она была моей самой лучшей подругой, но в итоге исчезла. — хиджин? — да. та девочка с чердака. мама, до этого играющая в «2048» на телефоне, теперь отвлекается на меня. — каждый раз, когда я забирала тебя с чердака, ты с кем-то прощалась, но я никогда никого не видела, — мама не смотрит на моё лицо, на то, как я реагирую. — это разве была не твоя выдуманная подружка? и в тот день ко мне пришло ужасное осознание. выдуманная подружка, которая исчезла, когда закончилось детство. мы с мамой больше не разговаривали об этом, а я продолжала раз в год приходить на чердак. теперь я приходила не ради хиджин, а ради счастливых воспоминаний с хиджин. я касалась разных вещей, закрывала глаза и в разуме появлялись тусклые воспоминания и счастливая улыбка хиджин. это больно — осознать, что всё это ненастоящее, созданное моим же разумом. мне двадцать три, и, кажется, я тринадцатилетняя, полная радости и веселья, растворилась между деревянных дощечек на чердаке вместе с хиджин. и в будущем, когда я пыталась стать счастливее, чем была в детстве вместе с хиджин, я становилось ещё несчастнее, чем есть на самом деле. чэвон однажды назвала это заразой от первой любви, и я согласна с ней на все сто процентов. сначала я думала, что мне нужно подавить в себе воспоминания, подавить себя, подавить человечность, чтобы избавиться от боли, связанной с хиджин. теперь же я поняла, что акула без зубов — не акула, а человек без человечности — не человек. хотя иногда мне кажется, что из человечного во мне остались только зубы.