В следующий раз

Люмин штурмует кабинет просто, без боя, и, равнодушно пропуская мимо ушей тревожные предупреждающие вопли охранников-фатуистов, захлопывает дверь прямо перед их носами. Глухой щелчок проворачивающегося механизма замка звучит как подтверждение, почти как бессловесная заявка на уединение от внешного мира, пускай даже оно будет недолгим. Дотторе отстраняется от своих записей и, заинтересованно глядя, как путешественница на пути к его месту принимается нетерпеливо стягивать лямки платья, отодвигает их в сторону. Когда та взбирается на стол с противоположной стороны, преодолевая с невозмутимым видом пешком его плоскость, он и вовсе убирает в их ящик, понимая, что ситуация неординарная и скорее всего потребуется его некоторого рода вовлечение в процесс. — Боюсь спросить, что же это тебя так рассердило? — насмешливо мурлычет Дотторе, наблюдая как та останавливается, чуть нависая над ним. Все пытается безуспешно вслепую выловить две вязки за спиной, стягивающие корсет, и медленно начинает выходить из себя. Он коротко требует, — Дай мне. Люмин молча слушается, разворачивается спиной и садится прямо на стол перед ним. Дотторе, со вздохом, чуть поднимается от кресла, бережно и скоро распуская тугие переплетения, а после, не спрашивая позволения, тянет за подол вверх, заставляя девушку задрать руки. Платье легко снимается и она, освобождаясь от него, поворачивается обратно, спуская ноги в длинных туфлях-чулках вниз. Дотторе садится обратно, делает вид, что больше увлечен складыванием ее платья в аккуратную стопку, а после откладывает ее безучастно в сторону и скрещивает руки в ожидании. Миниатюрная женщина перед ним с ощутимым по лицу облегчением оглаживает свою уставшую от поддержки жестких чашечек платья грудь, невозмутимо глядя вперед. Еще чуть-чуть и, кажется, просверлит в его переносице дыру. — Ну-с? — мужчина наклоняет голову, задумчиво оглядывая восседающую напротив фигуру, неоспоримо, самой странной, но и самой красивой девушки за его короткую по сравнению с ней жизнь, — Это что за аттракцион невиданной щедрости? Та флегматично дергает плечом, видимо, в качестве жеста-оценки сложившейся по ее воле ситуации. — Я очень устала, — все-таки решает пояснить та, и тусклый тон вкупе со сказанным подтверждают некоторые догадки Дотторе, появившиеся уже на момент вторжения Люмин в его кабинет, — Хочу подрочить на что-то ужасное и преступное. В моем мире это неплохой антистресс. Вот оно как. Губы Дотторе дрогают, а после изгибаются в улыбке, и тот несдержанно хихикает. И, кивая, просит продолжать развивать эту забавную, но не удивительную для путешественницы, которую он знает, мысль. — Правда? Очень интересная деталь про ваш мир, благодарю. — У нас есть около двадцати минут, — игнорируя оценку цедит гостья, — Паймон отвлечена на чан карри. — Какой карри? — На вашей кухне… Фатуйско-предвестнической, — уточняет Люмин, устало сгорбившись, и утыкается подбородком в ладони, а локти упирает себе в колени, — Нас вообще не хотели пускать, но я не растерялась и сказала, что пришла к тебе. В гости. — А они сказали, что гостей у меня не бывает… — угадывает мужчина откидывается в кресле. Надо потом обговорить момент, чтобы подчиненные при любом появлении Люмин и ее летающей микро-подружки ухаживали за ними как подобает и не протестовали против их визитов, — Но от греха подальше засуетились? — Засуетились, — с тихим смешком подтверждает Люмин, на секунду смягчаясь, и тут же снова хмурится, отводя глаза в пол. Это не неловкость или девичье кокетство. Ни то, ни другое этой даме не свойственно, и Дотторе понимает все сам, без подсказки. Заболтались они, когда времени на прелюдии нет, а это плохой знак — только влюбленные дураки воркуют самозабвенно перед тем, как переспать. Дотторе не был влюблён в Люмин, как и Люмин совершенно точно не была влюблена в него. Их встречи не случайны, особенно когда один из них осознанно идет из пункта А в пункт Б за другим, но тоска по друг другу тут не причем. Он расплетает ноги, до этого закинутые одна на вторую, расставляет их шире. Люмин глухо охает и выпрямляется, с готовностью слюнявит два пальца на правой руке и запускает ее себе под белье. Дотторе моргает исподлобья чуть потемневшими глазами на то, как девушка, всосав нижнюю губу, свободной рукой грубо сдавливает себе левую грудь. Занятное, роскошное зрелище, открывается им обоим. Это театр, где по обе стороны и сцена, и зрительный зал, это игра в гляделки без победителя и проигравшего. И клятва касаться только себя, не друг друга, будто и не должна быть произнесена вслух, дозволительно читать только по глазам, неотрывно читать по глазам. Путешественница уже сейчас чертовски сильно хочет свести ноги, но лишь принимается активнее терзать сосок, дабы замешивать порционно в удовольствие боль, и тем самым отсрочивать саму себя. — Я же правильно понял, — он сощуривается, нарушая молчание, — Про ужасное и преступное?.. — Да, — тихо отвечает девушка, но это слово плывет и обрывается стоном. Она переходит в фазу ленивой стимуляции клитора, глубоко дыша на каждом скольжении пальцев. Люмин чертовски любит скорость, потому что это последняя из трех вещей, что ее пугают, выше стоят только Дотторе и она сама. Но скорость сейчас — лишнее. Еще рано торопиться. У них, у нее еще есть время. Мужчина тем временем ослабляет ошейник, расстегивает верхние пуговицы рубашки, а один край, заправленный в брюки, выпускает будто неосторожно наружу. Он чуть сползает в кресле, приводит в беспорядок волосы, и прикусывает поочередно губы, дабы те нездорово порозовели. Когда его голубые ресницы дрогают и он расплывается в этой потусторонней, абсолютно пустой улыбке побежденного, покоренного и загнанного дикого зверя, Люмин замирает. А потом кончает, чуть не падая назад; тот надломленным шепотом произносит, как тогда, лежа после первой схватки у ее ног: — Проиграть в битве не страшно, если ты познал совершенство. Люмин спрыгивает со стола, чуть не проваливаясь под подгибающимися ватными ногами, и он не успевает запротестовать прежде, чем она оказывается у него на коленях. — Ну зачем… — без вопроса с напускным укором произносит Дотторе ей на ухо, и та отстраняется, словно откровенно желая проехаться ему по морде. Может, она действительно задумывала удар, но поцелуй опережает ее решение. Пока Дотторе щелкает ремнем, он выдыхает ей прямо в ухо что-то про то, что он свернет ей шею, если она осмелится торопиться и его за собой волочить в таких темпах, а Люмин не думая поступает строго в разрез с ублажением чужого фетиша. Она уже обозначила ранее четкие временные рамки, и проблема исключительно его, если он не услышал об этом. Когда Дотторе застегивает ей платье та, все еще сидя у него на коленях, мимоходом замечает. — В следующий раз я хочу тебе отсосать. — Еще чего, — театральная строгость разоблачается моментально, поэтому он посмеивается, располагая руку на ее бедре чуть выше края подола, пожимает плечами, — Это странное желание. Никакого удовольствия для себя. — Мы можем делать это друг другу одновременно, — Люмин поворачивается и смотрит на него с неопределенной эмоцией, так как ее потемневшие глаза не отображают ровным счетом ничего, что он бы мог распознать, — Ты умеешь? — Я почитаю и подготовлюсь, если ты придумаешь, как компенсировать разницу в нашем росте, — с этими словами он безропотно распускает руки, потому что она решает встать с чужих колен и как ни в чем не бывало пойти к двери, на ходу приводя себя в порядок. Самостоятельная, чужая и вечно одинокая. Он еще никогда так спокойно не относился к тому, что не претендует на контроль. — Ты далёко, деточка? — У меня снова настроение, располагающее на поиски брата, — отвечает та, поправляя украшения в волосах на ходу, — Спасибо за помощь. — Да на здоровье, — хрюкает Дотторе, разводя руками, но все же, когда та уже собирается повернуть ручку двери, спрашивает серьезно, — Ты же понимаешь, что секс — не антидепрессанты? Тебе достать что-то более действенное, чем мой член? — Не стоит, — Люмин говорит это тише, заметно напрягаясь со спины, но все таки поворачивается и поводит плечами, словно озябла, и вторит сама себе более уверенно, — Сомневаюсь, что брат обрадуется, если я найду его, подсаженная на колеса. Мужчина не отвечает, хотя ему очень хочется спросить, что для мистического этого братца страшнее — сестра с затяжной депрессией, или то, что та ее глушит, трахаясь с почти убитым однажды ею Предвестником, и как он отреагирует, что этот анекдотично отвратительный недо-роман они начали прямо там, побитые до кровавых соплей и проклинающие друг друга.

***

— А знаешь, ведь когда мы в следующий раз встретимся, мы попытаемся друг друга убить. Люмин, еще за минуту почувствовав его приближение, не удивляется, что он появляется у нее за спиной и не оборачивается, только притягивает к себе колени. Сумерская дневная жара с обжигающими ветрами, что колкими песками беспощадно секут открывшуюся кожу, словно невидимые розги, сменилась лунной ночью. Как осторожный молодой зверь подкралась по остывающей земле прохлада. Путешественница незаметно для себя озябла, и, обнимая себя скованно и сонно, надеялась сохранить тепло еще чуточку, чтобы побыть здесь вот так, в тишине и покое, прежде чем окончательно окоченеть и уйти с крыши вниз. На подрагивающие мелко плечи опускается накидка фатуи, кажущаяся почти горячей от того, что снята с чужого плеча. Девушка машинально укутывается в нее, от разницы размерах утопая в гигантском для нее меховом покрывале. Утыкается носом в плотную ткань воротника, вдыхая дорогой фонтейновский аромат любимого одеколона мужчины, которому эта накидка принадлежит. Переспрашивает как-то совершенно невпопад, будто отсутствуя здесь и сейчас; высказывание доктора застает ее врасплох, и она предпочла потянуть время. — …Попытаемся? Дотторе, сидящий по скату крыши чуть позади, судя по звуку, поднимается на ноги. Люмин поворачивается, дабы посмотреть, как тот деланно равнодушно потягивается, пока выпрямляется во весь рост. Серьга-кристалл в правом ухе импульсивно покачивается в такт его движению. — Кто-то кого-то убьет точно. Останется один. Люмин пересиливает себя, и не отворачивается обратно к бездонному небу с рассыпанной бледной крупой звезд, хотя хочет поставить точку в этом разговоре немедленно. И все же насмешливо краем губ улыбается, не заботясь, что жестом этим может задеть. — Спасибо, но я умею считать до двух. Доктор моргает медленно, явно подолгу переваривает внутри, что ответить, а сам смотрит почти сквозь нее. Затем кивает, приняв и такой ответ; нехотя и через силу выдает свой не впечатляющий оскал. — …Да. Разумеется, ты умеешь. Ты все умеешь. Быть уверенной в том, что конкретно он вкладывает в эти странные, брошенные словно просто так слова у Люмин не получается, так она понимает — слишком и слишком многое. Слишком и слишком многое сказано им между строк ей, в надежде быть понятым и непонятым, услышанным и не услышанным одновременно. Будто сам еще не определил для себя, хочет ли, чтобы его эти загадочные речи были расшифрованы, или нет. Однако, Дотторе ничего более не решается добавить, покачнувшись на резвом развороте, он, как ни в чем не бывало, направляется вверх по крыше. Уже собирается нырнуть в открытую дверь с чердака, как его тихо окрикивают. — Только посмей поддаваться мне как в тот раз, — Люмин старательно уводит глаза в сторону, словно он может почувствовать, как она пересчитывает расправляющиеся складки его хлопковой рубашки на широкой спине. — Вот еще. И не думал. Люмин сжимает губы в тонкую линию. Он стоит полностью отвернувшись, а на его лице покоится привычная маска, скрывающая от внешнего мира не только его настоящее лицо, но и все чувства, эмоции и переживания. Только вот Люмин даже смотря мимо видит, как нелепо он ей врет. И она ненавидит его за это. И все равно срывается с места и налетает на предвестника ровно в тот момент, когда он разворачивается на топот быстрых ног. Обвивает его шею, впиваясь с одичалым остервенением в ткань рубашки сзади, тянет на себя. Путешественница сминает мужчину в объятиях, а тот едва не теряет равновесие от неожиданности. — Скажи, что не будешь поддаваться мне, скажи, что будешь сражаться в полную силу! — все громче требует она, пытаясь заглушить предательски срывающиеся гласные, уткнувшись в солнечное сплетение, — Поклянись мне! Поклянись сейчас же! Поклянись, что если надо — прирежешь! Дотторе растерянно прижимает ее к себе, почти лихорадочно проводит по спине, гладит по голове, затем туда же целует в макушку. Он не умеет успокаивать женщин в истерике, поэтому и застывает, зарываясь в пшеничное золото ее волос. Отвечает тихо и безапелляционно, отстраняя ее от себя. — И не проси, — и, чеканя каждый слог, отрезает, — Ни за что. Люмин замирает лишь на мгновение, глядя в его глаза с нечитаемой эмоцией, а после резко отбивает его руки с плечей, принимается с силой колотить сжатыми кулаками ему в грудь, ругается, ругается, ругается, ругается… И, наконец, обессилено рыдает, сползая вниз. Дотторе успевает ее удержать, перехватывает и на руках спускает вниз в комнату. Очередной поцелуй выходит пресно и мимо — попал в подбородок, смазав чуть вверх; в глазах пляшет и плывет пестрое по-сумерски убранство помещения, вызывая какое-то смутное, невнятное раздражение. — Иди умойся, ты вся зареванная. Путешественница еще долго подвывала из ванной под звук льющейся воды. Должно быть, действительно устала после своего долгого пути. Дотторе не решается зайти к ней для повторной попытки успокоить, забирает с пола свою накидку и, развеяв запах туманной травы, дабы Паймон не наседала с вопросами на нее, исчезает. И ему, почему-то, тошно от этого.