Непристойное использование водной иллюзии; Альтернатива: фик, в котором Тома благодарен Тейвату, что есть только один Аято

Додзё в поместье Камисато недоступно для регулярных гостей. Тома бесшумно проходит через кайро, откуда открывается вид на сад камней на территории сооружения. Первый из Камисато хотел иметь тихое место, где только члены семьи могли бы спокойно практиковать свои боевые искусства без бдительных глаз. До того как бывшие глава и госпожа скончались, было время, когда Тома помнил, что Аято и Аяка тренировались там почти ежедневно. Совершенствуя свои навыки, пока не смогли победить врагов бесшумным ударом клинка. В наши дни они тренируются реже, но никогда не проводили больше двух недель без тщательной тренировки. Он не объявляет о своём присутствии у раздвижной двери, у него нет желания нарушать концентрацию ваки. Когда он раздвигает дверцы, его обдаёт внезапной, густой влажностью. Комната наполнена, водяным паром, достаточно ощутимым на вкус, если бы он лизнул воздух. Аято стоит в самом центре поля камелий, цветы распускаются с каждой каплей дождя, чистая вода танцует вокруг него в нежном ливне. Аято отрабатывает свои стойки медленными, точными взмахами катаны, и — Тома замечает — то же самое делает водная иллюзия позади него. Для Томы это всегда безмолвное чудо, когда он видит её в действии; хотя она безликая, Тома всё равно узнаёт в неё иллюзию Аято. От очертаний волос до того, как пальто висит на её теле, вплоть до того, как она держала свой меч, совершенная имитация самого Аято. Он знает всего нескольких людей, способных вызывать элементальных существ из чистой энергии, которые беспрекословно выполняли приказы владельца Глаза Бога. Его шаги тихи, когда он входит в комнату, одежда уже кажется более тяжёлой и влажной от насыщенного воздуха. Он ставит поднос на ближайший чайный столик, сдвигает один из дзабутонов в сторону и становится на колени, поджимая под себя ноги, чтобы понаблюдать. Когда тренировалась Аяка, в додзё всегда было немного прохладно, иногда на окнах образовался иней. Поскольку его тело нагревалось сильнее, чем у других людей, из-за его Глаза Бога, он был одним из немногих слуг, которые могли переносить низкую температуру, принося ей еду и ожидая, пока она закончит. Сейчас ему это совсем не помогает, потому что влажность быстро становится некомфортной. Капли пота выступают на лбу, хотя с тех пор, как он вошёл, он не сдвинулся ни на дюйм. Со вздохом он раздевается до чёрной майки в попытке облегчить изнуряющую духоту, пока Аято продолжает отрабатывать свои стойки. Ещё несколько минут, думает Тома, мужественно делая всё возможное, чтобы не обращать внимание на щекотку, когда пот стекает по шее, и вытирает лицо уголком майки. Тогда я дам знать ваке… — Тома? Он оживляется при звуке своего имени, как щенок, садится прямо и опускает руки на колени. Сразу же цветущее поле дождевых камелий мягко сворачивается само по себе, исчезая из виду. Аято вкладывает меч в ножны и с улыбкой подходит к чайному столику. Он выглядит безупречно собранным даже после часа тренировок, ни одна прядь волос не выбилась из причёски, и его совершенно не беспокоит удушающий пар в воздухе. Тома задаётся вопросом не планирует ли он продолжить тренировку после еды, потому что водная иллюзия остаётся, стоя неподвижно, пока Тома указывает на обед, накрытый на низком столике. — Твой обед, вака. Фурута попросила меня принести его тебе… В глазах Аято, несмотря на улыбку, есть странная напряжённость, и по какой-то причине это заставляет его чувствовать себя застенчивым. Голова Аято слегка наклоняется, взгляд скользит вниз от раскрасневшегося лица Томы к его майке. Впадины ключиц Томы ловят капельки пота, прежде чем они скатываются вниз и пропитывают ткань. Жар заливает его взволнованное лицо, и до него доходит, как он, должно быть, выглядит: раскрасневшийся и тяжело дышащий, кожа блестит, майка прилипла к груди. Он готов просто встать и выпроводить себя из комнаты, извиняясь, готов схватить рубашку в надежде быстро уйти, чтобы остыть. Но прежде чем он успевает сделать что-нибудь из этого, Аято опускается на колени перед Томой, чтобы нежно протянуть руку и погладить его по щеке. Прохладная ладонь словно бальзам на его разгорячённую кожу. — Прости, ждать меня, должно быть, было неприятно, — бормочет Аято. Его голос низкий, тихий, и Тома не может сдержать внезапного стаккато в своём сердцебиении. Этот тон, предназначенный исключительно для него, просто влияет на Тому. Аято наклоняется вперёд и обхватывает ладонями его лицо, нежно целуя, целомудренно прижимаясь губами к его собственным, что заставляет Тому вздохнуть. Тёплый язык гладит нижнюю губу, и его рот охотно приоткрывается, чтобы дать доступ Аято. Он ёрзает на месте, щёки краснеют с каждым мгновением, когда невинный поцелуй переходит во что-то медленное, чувственное и горячее. Его бёдра сжимает вместе, между ног пульсация удовольствия, когда Аято отклоняется, что-то в выражении лица Томы вызывает улыбку на его лице. Аято приближается, чтобы поцеловать его снова, рука в перчатке скользит вниз по майке Томы и ныряет под подол, прежде чем Тома берёт себя в руки достаточно, чтобы вырваться. — В-вака, не здесь. — Почему нет? — дразняще спрашивает Аято, смещаясь вперёд и прижимая Тому спиной к стене. Ноги бездумно раздвигаются, чтобы Аято мог проскользнуть между ними, бедро прижимается к растущему возбуждению Томы. Руки взлетают, чтобы вцепиться в чужое пальто, намереваясь оттолкнуть, но обнаруживают, что он может только держаться, когда горячее дыхание покалывает ухо, мягкие губы скользят по коже, прежде чем Аято целует его в щёку. — Нас никто не потревожит, — а затем ещё один поцелуй в уголок рта, ещё медленнее, продолжительнее, глаза приоткрыты, когда он смотрит в глаза Томы. У того вырывается вздох, когда рука обвивается вокруг талии, плотно прижимая его бёдра к бёдрам Аято. Влажное пятно на брюках теперь не только из-за влажности в комнате. — Это неуместно… Вака прерывает его с мрачным смешком: — Разве мы не делали это за складной ширмой, пока гости приходили и уходили? — напоминает он об их полуденном свидании, когда он подавлял стоны, зажимая рот ладонью до тех пор, пока разум не затуманился настолько, что он почти потерял сознание. Его член дёргается при воспоминании. — По сравнению с этим пустое додзё кажется невероятно скучным, тебе не кажется? Он прикусывает губу, сдерживая второй протест, и хотя он знает, что этот человек порочен в своём разврате, знает, что тот просто пытается измотать его, пока Тома не сдастся. Когда вака смотрит на него так серьёзно, с умоляющим «Тома», произнесённым с безудержным желанием на губах, он не может не дать Аято всё, чего тот хочет. Тома сдаётся, как бы он ни хотел, почти тая рядом с Аято, и говорит себе, что это только из-за жара, ударившего в голову. Всё его внимание сузилось до тех мест, к которым прикасался Аято, покалывающей чувствительности от пота и неоспоримого возбуждения, которое Аято никогда не перестаёт вызывать у него. Мурашки бегут по коже, когда руки ваки ловко расстёгивают пряжку на его талии и проникают под майку, захватывая губы в ещё одном обжигающем поцелуе. Тома стонет, ресницы трепещут, когда рука в перчатке грубо сжимает его задницу через штаны, скользя между ягодицами и спиной, словно делает массаж. Когда Тома откидывает голову, чтобы дать Аято доступ к своей шее, то моргает, встретившись взглядом с пустыми глазами водной иллюзии. Та стоит в той же позе, как её и оставил вака, неподвижная статуя воды, но он всё равно неловко замирает, чувствуя, что за ними наблюдают. Тома моргает, прогоняя дымку возбуждения, чтобы выдохнуть: — Вака… ты планируешь её развеять? Аято делает паузу, переставая сосать тёмный синяк на пульсирующей точке на шее, чтобы проследить за его взглядом, а затем простодушно улыбается. — Я пытаюсь понять, как долго я смогу её удерживать. Тебя это беспокоит? Возможно не так сильно, как если бы это был настоящий человек. Но ощущение всё равно было такое, что за ним наблюдают. Тома кивает. Он не посмел бы попросить Аято прекратить, раз это было для тренировки, но ему было неудобно. — Тогда давай заставим её играть более активную роль. Тома пищит, когда водная иллюзия внезапно приходит в движение, приближаясь плавными, бесшумными шагами. Клон становится перед ними на колени, пока руки ваки обхватывают бёдра и талию Томы, мягко поднимая и меняя их положение. Тома устраивается у него на коленях, а прохладная грудь клона прижимается к спине. Водные конечности задирают и снимают его майку, странное ощущение заставляет содрогнуться, Аято стягивает с него штаны. — Вака… Улыбка Аято нежная, но вредная, рука успокаивающе гладит бедро Томы. — Ты же будешь хорошим ради меня, не так ли, Тома? Он издаёт жалобный звук, но знает, чего хочет Аято, и конечно, он будет хорошим. Он заводит руки за спину, стараясь держать их неподвижно, прижатыми к водному клону, позволяя чужим рукам делать с ним всё что угодно. Тихая похвала, которой его награждают, заставляет всё в нём загореться от удовольствия. Иллюзия движется независимо от Аято, пальцы скользят вверх по рёбрам к соскам и слегка их щипают, от чего Тома вскрикивает, подушечки её пальцев влажные, но почему-то жёсткие, словно скользкий язык, проходятся по вершинам, в то время как вака гладит его твёрдый член ровными рывками. Аято в полной мере знает, как вызвать у него реакцию, большой палец трётся о щель истекающего члена Томы, превращая в инструмент под опытными руками, перебирая струны и заставляя вибрировать от прикосновений. Аято ненадолго отодвигается, чтобы достать что-то из рукава, Тома разочарованно скулит, но клон не останавливается на достигнутом, ловкими пальцами щиплет и теребит его соски. Оба уже каменные и жёсткие, чувствительные от поддразниваний. Аято торжествующе извлекает смазку, прозрачную жидкость в маленькой стеклянной бутылочке, которую он, по-видимому, держит при себе только для таких моментов. Он откупоривает её и щедро поливает на член Томы, скользкая жидкость обильно стекает по его яйцам к дырочке. Слегка холодная на ощупь, но быстро нагревающаяся на коже. Тома, затаив дыхание, наблюдает, как Аято хватает ртом кончики своих испачканных перчаток, сдирая зубами с ладоней, и как только его голая рука возвращается, чтобы схватить член Томы, пальцы на ногах поджимаются, ему дрочат грубыми движениями, поощряемыми смазкой. Он задыхается, звук дрожащий и нуждающийся, как только два пальца Аято потирают чувствительное кольцо его входа, намёк на давление, прежде чем они погружаются — на глубину костяшек. Тома стонет, рефлекторно сжимая свою дырочку вокруг пальцев и наслаждаясь первичным растяжением. Он наклоняет бёдра вперёд, стремясь дать ваке лучший угол для погружения глубже, его внутренности гладят и ласкают, ловкие пальцы изгибаются, пока не касаются в правильном месте… Этот маленький комочек нервов, похожий на пуговицу, заставляет звёзды танцевать под веками и вырывает звуки с открытым ртом, с члена капают прозрачные жемчужины, которые смахивают большим пальцем, чтобы добавить к смазке, из-за неё он уже насквозь мокрый. Этого слишком много и недостаточно, стимуляция с двух концов: скольжение руки Аято по эрекции без трения, ритмичное движение пальцев внутри него, просто толкающихся в простату, стоны, клокочущие из его горла в отчаянии, пока он раздвигает ноги шире, трахает себя пальцами. — Вака… вака, я… Аято безжалостно отстраняется, как раз перед тем, как Тома успевает опрокинуться через край, потрясённый внезапной пустотой и потерей контакта. Он смаргивает слёзы в уголках глаз, дрожащий, взвинченный от желания, дырочка подергивается и отчаянно нуждается в чём-то, что сможет её заполнить. Грудь вздымается, спина всё ещё прижата к водной иллюзии, но это больше не беспокоит. — Ты делаешь меня ревнивым, эгоистичным человеком, Тома, — воркует Аято, тихо и нежно как признание. Тома моргает сквозь туман желания достаточно, чтобы уловить слова, но не их значение. Взгляд полностью сосредоточен на руках Аято, когда они расстёгивают молнию на брюках и вытаскивают член. Жёсткий и ровный, именно то, чего хочет его одурманенный похотью мозг. Мрачный смешок. — И я готов поделиться только с самим собой. У Томы едва есть шанс понять эти слова, прежде чем водная иллюзия за его спиной снова начинает двигаться, смещаясь так, что позади что-то вдавливается ему между ягодиц. Форма знакомая, но текстура неправильная — слишком гладкая, на ощупь холоднее — но Тома всё равно стонет, когда головка проникает в его дырочку, смазка делает движения легче, и заполняет его полностью одним толчком, который заставляет задыхаться и хныкать. Его руки и ноги дрожат, он сжимается вокруг не совсем твёрдой длины, глубоко погружённой в его задницу, удовольствие скачет вверх по позвоночнику при каждом толчке. Он рад, что вака не прикасается к нему, потому что кажется, что ещё немного и этого будет слишком много, а вака ещё не сказал, что можно кончить. — Медленно, — сообщил Аято. Тома не понимает, что это значит, пока иллюзия не замедляет темп. Она входит и выходит подобно вялой волне, каждый всплеск вызывает лёгкий вздох. Его и без того трясущиеся колени подгибаются, он падает на грудь Аято, инстинкт берёт верх, когда он начинает бездумно тереться спиной о член. Взгляд встречается с глазами Аято, и он впитывает голод во взгляде ваки, расслабленный, как будто он просто наблюдает за театральной постановкой, но его рука, сжатая вокруг члена, движется в такт толчкам иллюзии. Это непристойно. Скользкие звуки теперь сопровождают каждый толчок, руки водного клона принимают на себя большую часть веса, чтобы удержать в нужном положении, удерживая его на коленях и заставляя член подпрыгивать, а бёдра дрожать. — Быстрее, — ворчит Аято, голос приобретает хриплые нотки, когда клон повинуется. Их прерывистое дыхание наполняет додзё, тихое «а-а-а» Томы в такт каждому жёсткому толчку, который грубо ударяет по его простате. Пальцы водного клона обвиваются вокруг его обнажённого горла, как собственнический ошейник, и он едва может сдерживаться, борясь со всё более частыми вспышками света, затемняющие его зрение. Он так сильно хочет кончить, но в ужасе, что произойдёт, если он упадёт за грань. Всё, чем он является для Аято, Аято, его тело и удовольствие, это всё для Аято. Но в животе до сих пор разгорается жар, давление подобное вулкану, которое заставляет сжиматься вокруг члена, как тиски… Внезапно всё рушится. Тома вскрикивает, зрение на мгновение затуманивается от чистой силы оргазма, он корчится на коленях водной иллюзии и выпускает верёвки спермы на дорогие одежды Аято. Пока он всё ещё преодолевает приливные волны, его глаза расширяются в замешательстве, он вздыхает, поёжившись, — что-то скользкое и водянистое заполняет его и вытекает из отверстия по всей длине, ещё находящейся внутри. Тома спускается с высоты так же мягко, как лист падающий с дерева, обмякнув в объятиях иллюзии, тяжело дыша и полностью истощённый, хотя член внутри него остаётся твёрдым, как доска. Аято наклоняется, чтобы встретится с его губами, втягивая в беспорядочный поцелуй из слюны и тепла, они переплетают языки. Он издаёт тихий звук замешательства, который невозможно выразить словами, но замечает всё ещё твёрдый член Аято, прижимающийся к нему. И затем… Тома замирает, когда Аято подводит кончик этого предательского члена к его дырочке. Он борется в короткой, шокированной панике, делает вздох, чтобы что-то сказать, но не успевает, и всё, что у него остаётся, это резкий вздох. Чужие руки быстро хватают его ноги под коленями, удерживая их открытыми и уязвимыми, когда Аято толкает головку члена внутрь. Он хнычет где-то в глубине горла, не в силах выразить свои протесты, но в ужасе качает головой. Аято успокаивает его утешительным бормотанием, отвлекая Тому поцелуями и похвалой. — Идеально, ты такой идеальный, ты знаешь? Мой Тома, мой, чтобы обнимать и трахать… Он произносит последнее слово, когда кончик втискивается внутрь к первому члену, и Аято стонет, положив голову на плечо Томы, пока тот воет, выгибая спину от дополнительного растяжения. Это обжигает, безжалостное давление, и он растянут, напряжён, слишком слаб после первого оргазма, чтобы сопротивляться. Кожа липкая, а майка промокла от пота, слишком жарко. Тома слабо цепляется за ткань пальто Аято, как за спасательный круг, смаргивая слёзы с глаз. Аято покачивает назад и вперёд кончик своего члена, но ещё не входит полностью. Каждый вдох — это икающий всхлип, он непроизвольно сжимается и расслабляется, дырочка, изо всех сил сопротивляясь, пытается принять обе длины одновременно. Тома и раньше был полон, но теперь это просто — Аято толкается всё глубже — это слишком, горячий, твёрдый член трётся о его стенки, трётся о длину иллюзии… Тома стонет, глаза закатываются к затылку, пока комиссар продолжает наполнять его дырочку дюйм за дюймом, погружаясь так же глубоко, как и его иллюзия. Они остаются соединёнными таким образом в течение нескольких мгновений, три тела, переплетённые так тесно, что Тома не уверен, где заканчивается Аято и начинается он. Каждый прерывистый вдох заставляет его трепетать вокруг них обоих, от одного только обхвата у него кружится голова. Это пытка, трудно дышать, так основательно заполнен, что кажется, что он чувствует это в горле. Аято смыкает их губы в ещё одном захватывающем поцелуе, начав трахать Тому, жадно глотая его стоны и всхлипы. По ощущениям это началось слишком рано, но собственный член Томы начинает твердеть во второй раз, водный клон смещается, сила с лёгкостью поднимает его колени, сгибая его почти пополам, пока бёдра не касаются груди. Иллюзия качает его вверх и вниз, опуская на их члены, Тома пойман в ловушку между чередующимися движениями, словно он просто насадка для члена, которую нужно заполнить. Мысли уже давно, очень давно покинули его, руки и ноги полностью ослабли, их сводит судорогами и дрожью, язык высунулся, а зрение снова начало расплываться. Аято задал жесткий и непреклонный темп; врезаясь в задницу, он вытягивает из члена Томы прозрачную жидкость, слабо капающую в такт толчкам. Он даже не может сопротивляться второму оргазму, его накрыло так быстро — глаза закатываются, и он смутно осознаёт, что издал звук между криком и рыданием, — когда Аято одновременно с ним переваливается через край с приглушённом проклятьем. Вставив по самые яйца он заливает внутренности Томы волнами ниспадающего жара, ручейки спермы начинают вытекать из расслабленной дырочки. Он горячий, весь мокрый, волосы прилипли ко лбу, его трахнули до состояния желе, и он не способен сформулировать ни одной связной мысли. Аято медленно вытаскивает член, мягкий, блестящий, скользкий от смешанных смазки, спермы и воды. Водная иллюзия рассеивается, и Тома чувствует, как его подхватывают сильные руки, прежде чем он успевает упасть в обморок. Ему шепчут похвалу в макушку — что он проделал такую хорошую работу, был таким замечательным мальчиком для своего ваки. Его дырка сияет, всё вытекает каплями, и внезапная потеря всего, что заполняло его задницу, заставляет его хныкать, зрение начинает темнеть по краям. — Спи, — голос Аято, команда, на этот раз предназначенная для него. Тома повинуется и мягко погружается в волны изнеможения.