Принцессы правилам не подчиняются

      Когда Мона говорит, что происходящее между ними неправильно, Фишль затыкает ее требовательным поцелуем.       — Льва не должно интересовать мнение овец, — не устает повторять Фишль. — Тогда почему меня, Принцессу осуждения, должно волновать мнение каких-то жалких людишек?       Мона тяжело вздыхает, А Фишль льнет к ней, прижимается крепче и тычется холодным носом в шею. Она действительно не может понять, почему Мона из раза в раз заводит этот разговор. Разве не очевидно, что ей противны другие люди: она не выносит их запахов, взглядов и прикосновений. Только Моне позволено быть рядом, разговаривать с ней, рассказывать о прошедшем дне и гладить золотистые локоны; только Моне позволено нарушать личное пространство принцессы без угрозы быть убитой за невиданную дерзость. Фишль готова простить Моне все, но не готова закрыть глаза на трусость. Она не целует ее под развешанными по улицам Мондштадта флажками, отказывается пить один коктейль из двух трубочек и не держится за руки при свете дня.       Фишль не хочется отрицать, что поведение Моны расстраивает ее до глубины души. Но, наверное, разочарование на ее лице слишком явное, раз Мона спрашивает:       — Что такое? Не нравится салат? — Мона вертит тарелку в пальцах, оценивая, что же на этот раз не пришлось Фишль по вкусу. — Раньше ты с удовольствием его ела.       — Ты больше меня не любишь, да? Если так, то стоило сказать раньше. Знаешь, в мире полным-полно людей, которые сочли бы за честь встречаться с королевской особой.       Фишль откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и буравит растерянную Мону суровым взглядом. Она следит за тем, как Мона оборачивается, проверяя, не подслушивает ли их кто-то, и из-за этого Фишль хочется вскочить на ноги, надеть на голову Моне тарелку с салатом и убежать прочь. Было бы просто здорово спрятаться там, где никто и никогда не найдет ее. Она бы с удовольствием понаблюдала за мучениями Моны, рыскающей по всему Тайвату в ее поисках.       — С чего вдруг такие выводы? — Мона подозрительно щурится. — Это из-за того, что я отказалась заказывать мясо? Ты же знаешь, что оно тяжелое и очень тяжело переваривается. Не лучший выбор для вечера.       Фишль закатывает глаза и разочарованно цокает языком. Неужели она действительно не понимает?       — Не строй из себя дурочку! — шипит она. — Ты боишься держаться за руки, не хочешь целоваться, когда мы на улице, и шарахаешься от меня, как от заразной, стоит мне проявить толику привязанности. Ты так сильно зависишь от мнения окружающих, что готова прятаться до конца жизни?       — А ты не боишься? — голос у Моны тихий, надтреснутый.       Из-за внезапного приступа злости она совсем не замечает сведенных к переносице бровей и опущенных глаз Моны.       — Конечно, нет. У меня нет стыда из-за моих чувств. Почему я должна стыдиться своей любви? Наверное, все потому, что королевских особ с детства учат справляться со всеми трудностями с высоко поднятой головой. — Фишль резко встает, отодвигает стул и разворачивается, чтобы уйти. — Я не собираюсь и дальше тратить время на человека, неспособного оценить оказанной ему чести быть возлюбленной самой Принцессы осуждения. Прощай!       Фишль уходит, шагая быстро и резко, боясь, что если замедлит шаг, обязательно вернется. Ее сердце, хрупкое и нежное, разбивается, как драгоценный хрусталь. Она чувствует подступающие к глазам горячие слезы, но гордо приподнимает подбородок, чтобы окружающие не подумали, что они способны задеть ее чувства. Больше никому не представится удача подобраться к сердцу Владыки Нирваны ночи. Но в глубине души, в самых темных и заросших паутиной уголках, она хочет, что Мона побежала за ней и остановила; сказала, что любит, и больше никогда ее не оставит.       Поэтому ее сердце замирает, а затем и вовсе падает куда-то в районе желудка, когда ее хватают за руку и грубо заставляют обернуться.       — Конечно, я люблю тебя, глупая идиотка! — кричит ей в лицо Мона. Фишль цепенеет от неожиданности и осознания того, что Мона, не боясь косых взглядов, прямо посреди оживленной улицы признается ей в любви. — Как ты вообще могла подумать, что я тебя больше не люблю?       Фишль даже не успевает возразить и напомнить о правилах приличия — королевских особ не принято так нагло и грубо хватать за руки. Кричать на них тоже не следует, иначе можно лишиться головы. Будь Фишль градоначальником, обязательно бы ввела закон о смертной казни за подобное обращение к членам королевской семьи. Она открывает рот, чтобы остудить пыл Моны, но та лишь обхватывает ее лицо ладонями и прижимается губами в крепком поцелуе.       Если бы Фишль позволили ее манеры, она бы обязательно закричала от восторга. Но она лишь томно вздыхает и обнимает Мону, прижимаясь плотнее к чужому телу. Она не чувствовала себя такой счастливой уже давно. Наверное, ей все же не стоило так кричать и давить на Мону, но сейчас ее без капли стеснения целует любимая девушка, а, значит, Фишль не о чем жалеть. В конце концов, сожаление ей не знакомо, она привыкла добиваться целей во что бы то ни стало. Она и не рассчитывала так глубоко продвинуть в отношениях, но исход событий вполне удовлетворяет ее, поэтому Фишль позволяет себе расслабиться и полностью отдаться поцелую.