Бар «Вонгола»

      Тушь размазалась. И да, это было большей катастрофой, чем могло показаться изначально.       Тсуна поджимала губы, не позволяя им предательски дрожать, и пыталась исправить ситуацию, но чёрные разводы становились лишь больше. Старая тушь закончилась, а новая, купленная по огромной скидке, подвела её в первый же день, выдержав лишь час подготовки перед открытием бара. Не то чтобы это были значительные деньги, да и Тсуна сейчас находилась не в том периоде долгов, как раньше. Оставался один кредит, расходы на бар, да и Нане она отсылала часть заработанного, но всё равно на себя оставалось. На всякие приятные мелочи.       Однако эта чертова тушь отчего-то расстраивает до кома в горле. Бьёт по настроению сильнее, чем по кошельку.       Савада смотрит в старенькую косметичку: две уже заканчивающиеся помады – не самых стандартных и базовых оттенков – один чёрный карандаш, перемазанная палетка теней, блеск и новенькая – бесполезная – тушь. Не густо.       Девушка снова переводит взгляд на зеркало в руках.       – Если подумать… то это можно обыграть, как стиль? – успокаивает она себя.       Не получается. Тсуна далека от перфекциониста – и это заметно по разводам на стойке, пыли на полках, криво расставленным стульям – но за внешностью следила. Всё должно быть идеально. Так повелось ещё в клане. У неё должен быть идеальный макияж. Идеальный поклон. Идеально вежливая улыбка. Идеально выглаженное кимоно на встречах гостей. И так же идеально сидящие во время заданий рубашка и юбка – последняя лишь усложняла работу во время стычек. Тсуна всё это ненавидит. Однако и сделать ничего не может. Оно где-то внутри. Всегда на подкорке. Во всех жестах. Словно она всё ещё окутана змеёй, одно неловкое движение – и ты снова в её пасти.       Савада нервно постукивает по столешнице короткими ногтями, хмурится, злясь на тушь, которая неясным образом вернула её к мыслям о прошлом, и украдкой косится на телефон, дожидаясь сообщения от Фууты. Мальчишка скопил денег и записался на вечерние курсы подготовки в колледж, поэтому отсутствовал уже пару часов. Она с непривычки волновалась.       Дверь резко распахивается, заставляя отвлечься. Время раннее. Бар только-только открылся, и в такие часы могут прийти лишь Хаято и Рёхей. Но фигура на входе слишком щуплая и долговязая. Для возвращения Фууты тоже рано, да и гость, делая быстрые шаги вперёд, оказывается под светом, позволяя разглядеть чёрные кудрявые волосы и утончённые черты лица.       Тсуна поверить не может, что делает это, но она задаёт вопрос, который обычно слышит исключительно в свой адрес.       – Простите, вы достигли возраста…       Молодой парень её не слушает, резво юркает к ней, перемахивая за стойку и сбивая шейкер на пол, и следом присаживается на корточки, словно прячась. Но от кого?       Ответ не заставляет ждать себя долго. В бар врываются снова, на этот раз ещё более шумно. Мужчина в костюме что-то громко кричит на иностранном языке.       И Тсуна со вздохом понимает, что тушь – не самая страшная трагедия за этот вечер.       Она честно думает решить всё мирно. Но озлобленное лицо и оружие, которое мужчина достаёт из-под пиджака, вряд ли располагают к дипломатии. Ничего другого ей не остаётся. Тсуна стукает коленкой о ящик и тот бесшумно выдвигается, являя взору старого боевого товарища. Beretta 92FS, выданный ей в трясущиеся руки ещё в семнадцать.       Давний враг, ставший опорой. Её спасение. И её страх.       Она абсолютно не скучала.       В своей старой работе больше всего Савада Тсунаёши ненавидела две вещи – ложиться под сынка босса и убирать трупы. От первого удалось сбежать. А второе…       Упорно не оставляло её в покое.

***

      Ламбо жалел обо всём. Что, увидев спуск в подвал, решил спрятаться и зашёл в этот бар, подвергая опасности абсолютно незнакомого человека. Или стоит брать раньше. Не нужно было выходить из отеля сегодня. Или, возможно, вообще не сопротивляться и не покидать Семью. Не переезжать в Японию. Или, возможно, он ошибся ещё раньше. Не стоило рождаться в принципе.       Головорез выкрикивает предупреждение, и Ламбо понимает, что в этот раз дело не в желании выкупа от родителей. Его действительно собираются убить.       Ему хочется по-детски закрыть уши руками и – как в далёком прошлом, когда его дразнили старшие братья – приговаривать: «Спокойствие, только спокойствие». Но ни сейчас, ни тогда это не помогало сдержать слёзы.       Звучит выстрел, прерывающий льющуюся из колонок инди-электронику, и Ламбо с ужасом ждёт, как рядом свалится тело. Но проходит секунда, десять. Время доходит до минуты, и парень открывает глаза. Перед ним стройные ноги в тёмных колготках, отливающих перламутром от слабого отсвета лампочек. Ламбо смотрит выше и тут же смущается – поскорее отводит взгляд от края плиссированной короткой юбки. Девушка расслабленно опиралась локтями о барную стойку и лениво покачивала пистолетом.       Ламбо, шумно сглатывая, наконец смотрит на лицо. Кофейные выразительные глаза первыми привлекают внимание своим нетипичным разрезом, красивым отблеском и размазанной тушью – Бовино искренне не любит небрежный макияж, но в этот раз ему почему-то нравится.       Черты лица миловидные, с первых секунд вызывающие какое-то домашнее чувство уюта. Каштановые волосы, уложенные намеренно взъерошено и чуть небрежно, с ореолом света из развешенных под потолком звёзд, так и манят коснуться.       – Ты в порядке? – спрашивает голос, на который невозможно не обернуться в толпе, за которым ты побежишь в поисках, расталкивая сотню людей на ночных улочках у клубов Монделлодаже в Палермо или на самом людном пешеходном переходе в Сибуе.       Ламбо резко понимает, что занимается не тем. Не время рассматривать юную девушку, даже если от её вида в голову приходят старые сказки о нимфах, которые читала ему любимая la nonna. Не время мечтать о том, как делает незнакомке подходящий макияж и подбирает причёску – голландская коса смотрелась бы волшебно.       Он цепляется пальцами за столешницу и аккуратно – словно трусливый котёнок –выглядывает в зал. Тело недавнего преследователя лежит неподвижно у самого входа.       – Если тебе не трудно, сбегай к двери и закрой на замок, мы же не хотим, чтобы кто-то внезапно зашёл? – прерывают его ступор.       Ламбо открывает изумлённо рот и кивает, так ничего и не сказав. Тут же идёт ко входу. Перешагивает брезгливо и боязливо труп, осматривает и понимает – не каждый сделал бы такой выстрел. Расстояние от стойки до двери маленькое, и для незнающего человека попасть оттуда – дело плёвое. Но если брать во внимание внезапность ситуации, угол обзора, слабое и неудачное освещение, а также – самое главное – попадание ровно в лоб, то вывод получался один: не каждый сможет повторить. Подобный выстрел оценил бы даже его невыносимый репетитор – думает Ламбо. От мыслей о репетиторе по шее бегут неприятные мурашки. Бовино дёргается.       – Добрый вечер, Кусакабэ-сан, – раздаётся голос девушки, звонящей по телефону. – Очень неудобно вас беспокоить, но вряд ли я справлюсь без помощи… Надо кое-что убрать… Да, смена не задалась, – она мягко улыбается. Так завораживающе, что Ламбо даже забывает дышать. – Действительно вызывает ностальгию, вы правы. Спасибо, буду ждать.       Она вешает трубку и, вытягивая губы трубочкой в задумчивости, вслух думает:       – Даже слишком ностальгично. Кровь теперь оттуда точно не оттереть. Проклятое место? Повесить, может, талисман какой? – она пальцами мнёт губы и, медленно моргнув, смотрит на парня. – Во что же ты вляпался? Поделишься?       Ламбо неловко замирает, но, чувствуя лишь доверие к своей спасительнице, в ту же секунду двигается обратно к барной стойке.       – Расслабься, – тут же говорит она. – Налить что-то? Ах, да, ты не ответил на мой вопрос. Тебе уже можно покупать алкоголь?       – Что? Ох, точно, – он видит, как её брови чуть поднимаются. Но он привык уже к этой реакции в Японии, всё-таки акцент у него сильный и режет слух. – Мне есть восемнадцать, – врёт он, надеясь, что прокатит, и припоминая, что здесь не родная Италия, где разрешение дают уже в шестнадцать. Поэтому он накидывает один лишний год.       Но не прокатывает. Не зря репетитор вечно закатывал глаза и говорил, что бестолковый ученик не умеет врать.       – Ага, – усмехается девушка. – Только вот у нас разрешено с двадцати.       Ламбо чувствует, как к лицу приливает жар от стыда.       – Ну, истории всё равно принято рассказывать за напитками, – она наклоняется к небольшому холодильнику. – У меня есть кола для коктейлей, пойдёт?       Ламбо так-то колу не любит. Он предпочитает виноградную фанту, но сейчас, смотря, как барменша – представившаяся Тсуной – ловко наливает газировку, шутливо притворяется, что делает микс, и украшает ему стакан, шутливо называя этот недо-коктейль «Грозовой колой», парень понимает две новых истины:       Кажется, теперь ему нравится кола.       И, кажется, он только что словил самый сильный краш за свою жизнь. Пока на фоне истекал кровью труп, сердце Ламбо заходилось в сумасшедшем ритме.

***

      Извечный запах алкоголя и сладко-кислого ароматизатора, который уже въелся в кожаную куртку Хаято, сегодня разбавляли кофейные нотки. Непривычно, но приятно, ведь это всё вышло из-под волшебных рук Тсуны.       Девушка решила разнообразить меню напитков и добавить туда больше безалкогольных вариантов. Лимонады и кофе. Последнее и так было в списке, но раньше Савада абсолютно бесстыже бодяжила растворимый, что не всем приходилось по вкусу. Хаято было без разницы, кофе он обычно совмещал по утрам с сигаретами, которые оставляли во рту истинный вкус помойки. Не ему жаловаться.       Однако новый – ну куда ж ещё, вопрошал Гокудера небеса – постоянный посетитель бара оказался тем ещё фанатом. И Тсуна почему-то потакала прихотям Ламбо. Вначале смотрела видео на ютубе, потом даже купила короткий курс. Кофемашину притащил Ямамото уже через два дня, после того как узнал о новом хобби девушки. Сам он оправдался, что забрал аппарат из старого ресторанчика отца, но мысли, что какой-то старик будет варить зерновой кофе к суши, а ещё тот факт, что машинка выглядела абсолютно как новенькая, выдавали придурка с головой.       Тсуна идеей горела – а значит и все остальные тоже – и активно приступила к изучению. Такого таланта, как в алкогольным напиткам, здесь она в себе не нашла, но ей всё равно нравилось.       – Вкусно, – оглашает вердикт Хаято. Уголок губ Тсуны тут же поднимается, и, кажется, она хочет что-то сказать, но Бовино не даёт, строго говоря не двигаться и не мешать ему делать свою работу.       Он сидел на барном стуле по соседству и – как же Хаято завидовал – касался её лица, пока наносил хайлайтер на уголок век.       – Но почему тыква? – уточнил он, допивая свой тыквенный латте.       Тсуна сразу его предупредила на случай аллергий и предпочтений. Хаято знал, чего ждать, и вспоминал тыквенный пирог сестры, после которого его тошнило весь вечер. Однако он не мог сказать Тсуне нет. И не жалел об этом, ведь теперь тыква ассоциировалась не с треклятым воспоминанием о своём тринадцатом дне рождении, а с этим баром. С кофе, гирляндами на полочках. И, самое главное, с Тсуной, её смехом. С родинкой на запястье её руки, подающей коктейли.       – Что за глупые вопросы, бро? – отвечает Ламбо. У Хаято дёргается глаз. Ещё раз он услышит это обращение и он за себя не ручается. – Осень! Самое время для осеннего меню.       Осень. Это слово словно обухом бьёт по голове. Действительно осень.       Хаято натыкается на бар «Вонгола» вечно дождливой японской весной. Подумать только, всего полгода, а жизнь не та, что прежде. В ней больше смысла, больше стабильности и больше счастья – больше Тсуны. Хаято нередко слышал, что время лечит. Но его – от детских травм, от семьи, от прожжённых дней и пальцев – лечит правильное место и правильный человек.       – Закончил, – оглашает Ламбо, и Тсуна сразу хватается за зеркало.       – Золотые у тебя руки! – любуется Савада собой и проделанной работой. – Никогда такой красоты не видела.       Бовино прячет смущение неумело, гордо осанится, улыбается в чашку кофе. Впервые его талант, его вложенный труд хвалят, а не одёргивают, прося перестать маяться глупостью и отвлекаться от учёбы. Ламбо вечно слушал от родителей и братьев, что в будущем ему всё это не понадобится. В мафии не творят, а лишь разрушают.       Поэтому-то Ламбо и тут. Он выбрал другое будущее.       – Кофе тоже неплох, – выносит он вердикт немного чванливо – Учитывая, что месяц назад это было невозможно пить… Ещё немного и даже мой репетитор не прикопается к качеству, у тебя талант. Хотя вот латте-арт оставляет желать лучшего. Что это за клякса?       Тсуна вспыхивает, отчего оба её посетителя замирают. Любуются румянец.       – Это моя первая серьёзная попытка. Я мало тренировалась, – дуется она.       – А как по мне отличный вышел цветочек, – хвалит Хаято.       – Это должно было быть сердечко…       Ламбо млеет и допивает остатки залпом, двигает к девушке косметику и вскакивает.       – Ламбо-кун, ты же это купил, – растерянно говорит Савада.       – Для тебя, tesoro, – мальчишка спокойно сорил деньгами. Не его же. Прихватил, когда сбегал. – В благодарность.       – Но всё-таки… ты и в прошлый раз оставил мне. Спасибо большое, но лучше поэкономь, – ей уже и девать некуда, старая косметичка распухла донельзя.       Ламбо кивает и смущённо отходит к столику, плюхаясь рядом с Фуутой и тут же шумно начиная что-то обсуждать. Тсуна с улыбкой смотрит в их спины, кажется, она счастлива, что ребята сдружились.       Хаято находил всё это забавным. То, насколько их ситуация схожа. Он изучил информацию на обоих. Фуута де ла Стелла – здесь он, разумеется, жил под другим именем – уроженец Марселя. Сбежал от родителей-бизнесменов, не желая заниматься их делом и наследовать его в будущем. Ламбо Бовино – третий сын Семьи Бовино. Наследником кресла босса ему стать не светило, но о том, чтобы покинуть мафию, и речи не шло. Так что он тоже сбежал.       Гокудера ещё в первую встречу с Ламбо поинтересовался у Тсуны, зачем та вообще помогает – обеспечивает Фууту поддельными документами, работой и жилплощадью, а теперь и Ламбо прикрывает – а она лишь пожала острыми плечами и, не сомневаясь ни секунды, по-простецки ответила:       «В их возрасте я бы тоже хотела, чтобы мне протянул руку кто-то из взрослых».       И в то мгновение Хаято так хочет оказаться тем, кто помог бы ей – кто спас от проблем и шрамов, от чернил под кожей. Вот только он старше лишь на год, а в то время, когда Тсуна так нуждалась в спасении, он и сам находился не в завидном положении. Скрывался от отца, совершал самые жуткие глупости и жил почти на улице. Обзаводился врагами и рушил всё. Гокудера Хаято не спас тогда и себя, что уж говорить о других. Но если помечтать, если закрыть глаза и обо всём забыть, можно представить совсем-совсем иной мир. Мир, где они бы встретились намного раньше. Встали плечом к плечу и преодолели бы всё.       Это было бы лучшей ветвью реальности – несомненно.       – А, вообще, так странно. Неужели правду говорят: как назовёшь корабль, так он и поплывёт, – укладывая подбородок на руки, отчего щёки становятся очаровательно пухлее, задумчиво спрашивает Савада и тут же поясняет непонимающему Хаято: – У меня отец итальянец. И ты с Ламбо из Италии. Поразительно точное попадание.       – Ах, это. Не столь удивительно, наверное. Если хочешь сбежать от сицилийской мафии, вариантов не так много.       Глаза кофе с виски любопытно блестят в его сторону.       – В Европе прятаться смысла нет, там сразу найдут, влияние огромное. В США тоже трудно, обычно между крупными кланами есть дружественные соглашения и тебя тут же сдадут. В Китай соваться – себе дороже. Триада не любит чужаков, убьют на месте. Можно отмести ещё пару крупных стран и места с низким уровнем жизни. Япония в этом плане удобна, здесь с европейскими Семьями дружбу не водят, поэтому нет выгоды сдавать, иностранцев не особо принимают, но хотя бы не расстреливают сразу.       Тсуна знает о том, как здесь обстоят дела, не понаслышке. Если мирное население к гайдзинам привыкло и интересовалось ими, то у якудза отношение было уже иное. Вмешиваться чужакам в делёжку они бы не позволили. Она и сама – хафу, её многие не любили в клане. Если бы не протекция оябуна, жизнь в Момокёкай сложилась бы совсем иначе… Плюс или минус это, она уже никогда не узнает.       – Из всех более-менее привлекательных вариантов мне ближе Япония, я же на четверть местный. И язык знаю.       – Ламбо целых пять языков учил, репетитор заставил вроде. Но это очень впечатляет. Я и второй-то не смогла, – вспоминает Савада. Правда, японский из всего арсенала Бовино – самый слабый. Мальчишка то слова забывал, то целые фразы. Фуута приходил на выручку, но так как сам итальянский не знал, то обычно разговор вёлся на английском, который Тсуна за школу так и не осилила. Обычно она обходилась интуицией, понимая Ламбо по жестам и яркой экспрессии. Самые продуктивные диалоги проходили исключительно в компании Гокудеры. – А у Фууты ещё проще. Он с детства увлекался аниме.       Он и до сих пор смотрит, а ещё таскает её мангу.       – И в тайне начал учить японский. И когда сбегал, не мог упустить свой шанс.       – Но то, что все встретились здесь, действительно необычно. Судьба.       – Не люблю это слово, – морщится Тсуна, выпрямляясь и убирая со стола. Руки сами потянулись к шейкеру, настроение так и просило приготовить коктейль. Хаято уж точно не против. – Если нам суждено было всё это прожить, то судьба – та ещё сучка.       Она поворачивается, чтобы переключить песню – бар тут же наполняет винтажный лаунж – и тянется к янтарной бутылке на полке.       – И разве это не более романтично – знать, что в миллионах случайностей и невероятных совпадений мы нашли друг друга? – она лукаво улыбается ему в пол-оборота. Атмосфера загадки и недосказанности окутывает с головой, и Хаято не может не кивнуть.       Она права.       То, что они встретились в этом мире, бесконечно стремящемся к энтропии, было ещё большим чудом, чем судьба. И это давало надежду и ему, и всем остальным, чья нога однажды ступила в этот бар, что ни одно неудачное решение не было зря.       Ведь оно привело их сюда.

***

      – Тсуна-чан, лучше отойди, это экстремально опасно, – громогласно просит Рёхей, пока девушка внизу старательно держит стремянку, на которую он залез.       – Я не могу дать тебе упасть.       Падать не так страшно – считает Сасагава. Этот навык давно отработан на тренировках. И этот навык всего пару месяцев назад применён к реальной жизни – когда Рёхей понимает, что с окончанием спортивной карьеры не кончается смысл. Этот смысл ему дарит сладкий-сладкий взгляд прекрасной незнакомки в первом попавшемся по дороге баре и горький-горький привкус на языке.       – Я справлюсь! – даже если упадёт, то встанет. Как делал это всегда.       А вот Тсуна пострадает, если на неё свалиться. Рёхей себе такого не простит.       – Да ну эту вывеску, – всё-таки делая шаг от лестницы, говорит Савада. – Вряд ли там что-то можно починить.       Ямамото – так естественно и незаметно взявший на себя обязанность менять лампочки в баре – не смог разобраться, что же случилось с перегоревшей вывеской у входа. Тсуна и не стремилась это исправить. Она поняла намёк ещё в тот день, когда она затухла – ровно через сутки после окончания гарантийного обслуживания.       – Я и не с таким разбирался, Тсуна-чан, – гордо бьёт он кулаком в грудь и покачивается на верхушке стремянки. Он с сестрой часто оставался дома без родителей, они давно привыкли к самостоятельности. Киоко готовила так, словно духи синтоистского храма по соседству благословили её, не выбери она учёбу в университете, то открыла бы лучший ресторан в родном городке. А Рёхей научился чинить всё, что ломалось в быту, до сих пор то разбирая стиральную машинку старушки с нижнего этажа, то находя неисправность в ёлочной гирлянде, когда приезжал к сестре.       Возиться приходится недолго, вывеска загорается, вызывая у девушки удивлённый вздох.       Всю картину оценить сложно – вечерело, солнце ещё не опустилось за горизонт, вывеска сияла блекло при естественном свете. Но Тсуна всё равно улыбалась широко-широко, будто одна небольшая неоновая надпись розового цвета могла бы сравниться с таблоидами на ночной улице в Акихабаре.       – Красиво.       Рёхей смотрит на неё сверху вниз и совершенно внезапно вспоминает древние мифы, которые сестра так любила читать в детстве. В это мгновение Рёхей понимает, что чувствовал Икар, взлетев так высоко и возжелав так много. Закатные лучи окрашивали каштановые волосы в причудливую рыжину, делающую Тсуну юней. Божественнее и недосягаемее. Ради неё нестрашно и сгореть.       – Да, красиво, – шепчет он, так и не оторвав взгляда.       – Надо это отпраздновать!       Тсуна заходит внутрь бара и окликает единственного работника:       – Фуута, как тебе идея закрыться вечером и посидеть только нашей компанией?       – Ммм, – сонно бормочет он, стоя повиснув на швабре.       – Тогда позвони Ламбо. А я напишу остальным. Хаято точно свободен.       – Смысл его звать, если он в любом случае придёт…       Сообщения рассылаются быстро, Тсуна с трепетом ждёт, надеется, что и Кёя найдёт время. И когда все ответы приходит, она радостно жмёт телефон к губам.       Отныне она не одинока.       Никто из них.

***

      Бар «Вонгола» – кривая и единственная яркая вывеска в их тёмном переулке. И даже это не помогает, место всё ещё непримечательное. С разросшимся алым пятном у входа. С табличкой «закрыто» на этот вечер.       Место, что открыто для немногих. Для своих. Для родных. Место, куда не пробьётся холодный осенний ветер. Где запах кофе и виски. Где всегда уют.       Где их ждёт Тсуна.