Барин и крестьянка

Часть 1

«Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы. Всё это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума».

— А.С. Пушкин, «Повести Белкина: Барышня-крестьянка»

***

      Из всех возможных необычайных происшествий и чудачеств, которые только и происходили в отдаленной губернии Н*, самой невероятной можно было назвать историю, случившуюся не так давно, но уже успевшую распространиться и дополниться удивительными подробностями. В том виде, в котором она предстала на самом деле, дорогой читатель уже имел удовольствие ее лицезреть; данное же произведение автор может назвать лишь отголоском происшествия, которое, возможно, повторило судьбы уже знакомых героев. Верить или нет, судить только читателю, но хочется думать, что и этот случай в действительности имел место быть.       Более всего слухов ходило в губернии не про кого иного, как про Давида Рафаэльевича Волкова, отставного полковника, в молодости своей отслужившего отчизне верой и правдой и теперь отправившего на службу единственного своего сына. Давид был скрытен и одинок — рано овдовел, после перестав появляться на званых вечерах и балах, содержал большую псарню и, вероятно, никто, кроме его собак (а также парочки прирученных с самого рождения волчат) и нескольких приближенных крепостных, не могли сказать о нем ни хорошего, ни бранного слова. Для всех он так и оставался мрачным, богатым помещиком с четырьмястами душами, а вокруг его имения вот уже много лет ходили сказки и страшные легенды.       Другое совсем дело сосед Волковых, вот уже битый год не желающий принимать чужое затворничество и заглядывающий, как может, пару раз в месяц на незваные обеды. Константин Игоревич Гром, радушный хозяин и прекрасный помещик, чьи крепостные всегда с огромной гордостью говорили о барине, имел с Волковом-старшим много общего, и, пусть тот и не желал это признавать, часто скрашивал собою унылое одинокое прозябание в стенах пустого имения. Константин, точно так же любящий преданной любовью любую бегающую, летающую и плавающую живность, не мог не оценить по достоинству чужую псарню. Словом, дружили они, и, что бы про Волкова ни говорили местные пьянчуги и недоброжелательные соседи, Гром, как и его крестьяне, хлестко отбивали любую клевету. Было у Константина, в отличие от Давида, двое сыновей одного возраста — один, Игорь, именем по деду, уже успел уверить всех, что яблоко от яблоньки катится недалеко, другой же…       Другой был Сережа — взятый Константином Игоревичем под крыло уже после того, как его матушка, сестра Грома, скоропостижно скончалась сразу после родов (а об отце и говорить нечего: пропал бесследно еще до его рождения). Только слепому было бы не видно, что почти всем он пошел в матушку: тонкие руки его, худое бледное тело, летом усыпанное веснушками с ног до головы, болезненная бледность и яркие голубые (черта семейства Громов) глаза в обрамлении длинных, почти что женских, ресниц. Вместе с тем цвет волос, огненно-рыжий, взял он от батюшки. Гром-старший, только забрав его к себе, все боялся, что младенца постигнет участь его сестры, но все же, то ли от природной внутренней стойкости, то ли из-за обстановки в семье, малыш не просто выжил, но и вырос здоровым и необычайно умным. Уже в два года он мог говорить с няньками на русском, чем старше становился — тем прибавлялись его умения. Очень рано начал свободно говорить на французском, заинтересовался английским и итальянским — и, пока старший Константинов сын все бегал с мальчишками во дворе, штудировал книжки и узнавал новое. К сожалению, однако, несколько лет учебы в гимназии снова подкосили здоровье — Сергею, как оказалось, был полезен домашний воздух, а нахождение далеко от родных стен только усугубляло врожденные, но притихшие с годами болячки, и было принято решение продолжить обучение дома с лучшими преподавателями и гувернерами (а уж денег Константин Гром на воспитание сыновей не жалел).       — Заодно и Игоря, может, уму-разуму научит, — говаривал он, делясь гордостью с Волковым-старшим. Речи о службе для старшего сына у них не заходило, Давид в чужой монастырь со своим уставом не лез, но за обоими мальчиками приглядывал, как за своим, пока тот еще не уехал.       Разница в возрасте между сыновьями была лет пять, оттого они и не пересекались — и поэтому, стоило слухам распространиться и, наконец, дойти до Громов, интерес переваливал все.       Игорь, к восемнадцати годам уже успевший обручиться и проникнуться теплой и нежной любовью к красавице Ирине, несмотря на бурную кровь, вырос честным и благородным юношей. С Олегом они познакомились практически сразу, на очередном из приемов Волкова-старшего, и сразу завели крепкие дружеские отношения. Сергея, правда, в тот вечер не было — очередной выезд в город слишком утомил и без того не готовую к потрясениям голову, так что с Олегом они остались знакомы лишь заочно.       Сергею, сидящему у себя в комнате и марающего красками очередной холст, дела до вернувшегося барина не было никакого, будь его воля, он бы и без лишних предлогов оставался бы хоть целую вечность лишь у себя (на деле же, главный предлог совершенно отличался от высказанной батюшке версии с нездоровьем). В буйной голове, извечно полной тысячами идей, места для других людей не было, а нехватку общения вовсю восполнял брат да Марго — служанка, с которой они еще в детстве, маленькими детьми, подружились и не отходили друг от друга. (Батюшке однажды даже стало интересно — а не влюблены ли они друг в друга, но Марго, да и Сергей тоже, одновременно и держась за руки, так скривились, что переживать барину было не о чем, хоть он и был готов поступиться и дать свое благословение).       Был у Сергея, помимо Марго и Игоря, еще один друг — его появление в доме не было заметно, казалось, он тут существовал всегда, но видел его маленький Сережа с самого детства, и тогда и понял — видит его лишь он один. Домовой, как вычитал тогда Сережа из книжки — домовым он себя называть отказывался, но по всем признакам подходил: от любви к молоку и ужасной нелюбви к различным шумам, которые исходят не от него. Требовал — именно что требовал и обещал ночью душить, если требование это будет не исполнено! — чтобы называли его только Птицею и никак иначе, слишком уж нравилось ему, наверное, воображать себя всамделишной птичкой. Впрочем, Сережа не спорил — и если в детстве боялся, и знала о его страхе только маленькая Марго и Игорь (который, однако, никогда всерьез в это не верил, воспринимая как забавную игру, которой они увлекались маленькими), то, чем старше становился, тем сильнее понимал — Птица им не враг.       Птица им хранитель, защитник и друг вопреки своему ужасному, взбалмошному характеру и любовью по ночам тягать у Сергея рыжие прядки волос на подушке.       Тайну эту они втроем — Сергей, Марго и Птица — оберегали свято, боясь, что если барин узнает, при всей своей добродушности все одно изживет непутевого демоненка со свету, оттого и именно поэтому в последние годы Сергей категорически отказывался покидать стены имения — уж слишком сильно Птица прикипел к нему, да так, что не отходил, а за пределы их родовой территории выходить отказывался. Приходилось подстраиваться — но Сергея все устраивало, да и, к тому же, заканчивая очередную картину, приятно было слышать довольное мурлыканье, что издает Птица, забирая рисунок к себе и утаскивая на чердак, в сокровищницу.       Единственной, однако, проблемой с ним было вот, что: уж слишком Птица любил проказы. И если в детстве, пока они с Игорем были детьми, все можно было списывать на возраст, то теперь… Сергея все крепостные считали странным, диким и нелюдимым — а Марго все докладывала, что шепчутся кругом о его невероятной красоте, завидуют, мол, сглаз хотят навести.       Так или иначе, им с Олегом свидеться было не суждено, даже если бы Игорь позвал друга к себе на ужин — уж слишком в разных они мирах жили, таких, что даже разговоров не велось ни об одном, ни о другом — если бы не один из вечеров, когда Марго вернулась с гостей (как раз к Волковым ходила) и не начала рассказывать с восторгом о молодом барине, который приглянулся всем барышням, кто хоть минуту был с ним знаком.       Тогда-то Сережа, слушавший вполуха о достоинствах Волкова-младшего, и заметил наблюдающего за всем со стороны с широкой, довольной улыбочкой Птицу; и не понять, что он что-то задумал, было невозможно.

***

      — Ну и что, говоришь, там было? — спросил Сережа, заглядывая в зеркало и терпеливо ожидая, когда наконец Марго дочешет непослушные вихры рыжих волос. Он бы и сам мог, да только что там: Марго с волосами возиться обожала, а у Сергея они вон какие длинные были, батюшка все говорил: как у девушки.       — Ой, барин, все там было! — Марго ласково пригладила выбившуюся челку и провела гребнем по длине, мечтательно улыбаясь. — А барин-то молодой! Все про него судачили, а я в толк взять не могла, что же в нем такого, да и вы говорили…       — И ты туда же?       Сказано это было с мягкой, доброй усмешкой, от которой служанка ничуть не расстроилась и улыбнулась еще шире.       — Туда же, Сережа, туда! Вы бы только видели его… Статный, красивый — жуть, сильный, в мундире… На вид грозный такой, как батюшка, одно лицо, но глаза добрые-добрые! Да хоть брата вашего послушайте, он, конечно, не о том скажет, но подтвердит наверняка мои слова!       — Да верю я, Марго, верю. Неужели и впрямь так хорош? А не приставал к тебе?       — Ой, что вы! Ни к кому не приставал. Танцовал только со всеми, мы плясали пока, он вдруг появился, да как закружил! Но больше ничего, честное слово. Мы…       Стоило Марго умолкнуть, угаснувший интерес вдруг вернулся вновь, всколыхнувшись задорным огоньком — Сережа в зеркале увидел, как Марго зарделась вся и отвернулась.       — Продолжай, что такое?       — Ну… не при вас будет сказано, господин, ой, — она замотала головой. — Нет, нет, не скажу! Забраните!       — Не буду я тебя бранить, Маргошенька, — Сережа даже поднялся, перехватывая ее руки и аккуратно забирая расческу.       — Не буду, и все! Что хотите делайте!       — А ты пообещай, что я ей ночью патлы-то поотдираю, если не скажет, — сказал Птица, мигнув желтыми глазами из темноты. — Ну, давай, сказала А, говори и Б! Что скрываешь?!       — Ой, барин, да мы не знаем даже, правда ли это, зазря болтать не хочу!       — Да ты только мне и скажи, а уж я так точно никому. Ну, Марго, — попросил Сережа.       — Ну… — все еще не уверена Марго.       — Да ты что, думаешь, я поругаю? Или засмею? Ma chère, да ты что?       — Конечно, нет, — Марго замотала головой. — Просто… ох, ладно, — громко выдохнула она и кивнула, повела Сережу за руки к дивану и присела на край. Сев рядом, Сережа во всю обратился во слух, потому что дальше Марго зашептала, краснея все сильнее:       — Просто… ну, говорят… Стыдно, господин, соврать не хочу!       — Да говори ты уже, как на духу, — подвел Сережа.       — Говорят, — одна зажмурилась и выпалила на одном дыхании — что молодой барин юношей как девушек любит!       Вмиг повисла тишина, только слышно было, как мелькает от ветерка свет в зажженных свечах.       Марго тем временем продолжила, распаляясь:       — Мы когда за столом сидели, Митяй, служка их, рассказал, что барин все жениться отказывается, батюшке отвечает, что ссорятся они только так! А еще, я тоже сама не слышала, но говорят, он пару недель назад, только когда приехал, на радостях Вадиму, кузнецу их, дружили они в детстве, говорит: «Дай-ка я тебя поцалую, друг мой сердечный!»       — И что же, на этом и все? — удивился Сережа. — Так и я тебя в щеку целовал, когда нам по тринадцать было, так это разве считается?       Марго округлила глаза и помотала головой.       — Никак нет, да и вы знаете, что я…       То, что Марго давно уже влюблена в соседского парня, другого Сережу, Сергей прекрасно знал — и все давным-давно уже думал, как же их свести, как аккуратно батюшке подвести идею это все сделать, чтобы красиво было — но подумать об этом дальше Сережа не успел: сверху, с потолка, донеслось топанье и скребущие звуки.       — Не обращай внимания, — сказал Сережа Марго на это. — Птица опять думает, чего бы натворить. Так вот…       — Таки да, Сереж! Не только это, — вернулась Марго и продолжила, быстро кивая. — Говорила же, он к нам совсем по-другому относятся, чем другие! Слова грубого не позволяет, обнимать-обнимет, но лишнее — ни-ни! А на барышень так вовсе внимание старается не обращать, видно, думает, что батюшка ему тут же невесту подыщет, если он с одной аль с другой выйдет. Странно это все.       — Да чего ж странного? Может, просто жениться пока не хочет.       — Да как так-то барышни ему не милы? Было вот…       Стоило бы продолжить слушать тихий возмущенный голосок Марго, да только взгляд Сережи привлекло вот что: топот на чердаке прекратился, вдруг — бам! — кубарем что-то с лестницы скатилось, и Птица, несколькими минутами ранее наблюдавший за ними здесь, снова оказался в комнате, крепко прижимая к себе шкатулку с ценностями.       — Пр-ридумал! При-идумал! Марго, кыш, молока мне! Хочу мо-ло-ко! Приду-умал! — возвестил он свое появление, не давая больше ни минуты задержать разговор.       — Маргош, молочка блюдце налей, — попросил Сережа, прикрывая глаза и трагически вздыхая. — Что опять?       — Барышни ему не милы?! — Птица заметался по комнате, прыгнул, перевернулся к потолку и с хохотом слетел прямо перед диваном, близко-близко наклоняясь к Сергееву лицу. Глаза его были яркие, желтые, в полумраке почти светящиеся — и улыбался он так, что внутри зародилось чувство предвидения чего-то, что точно должно было быть связано с ним самим. Но Сергей в этом участвовать не намерен, нет — хватит с него и других проказ, которые Птица творит день ото дня. Нечего впутывать сюда молодого барина, пусть и от слов Марго, от слухов, у Сережи в сердце и ниже, в грудной клетке и в животе, начало скручиваться и порхать нечто доселе незнакомое, то, что один-единственный раз ощутил, прочитав любовный роман, который Марго все прятала под подушкой и который рискнула принести ему.       — Говорит, барышни не милы, юношей подавай? — Птица захохотал. — А мы посмо-отрим, посмотрим! Нарядим-ка тебя в крестьяночку, барышню-крестьяночку, красавицу, каких свет не видывал, я все, все придумал!       — А моего мнения ты спросить не хочешь? — возмутился Сергей, поднимаясь с дивана. — Не надену я платье.       — Куда денешься, наденешь! И посмотрим. Да в тебя только слепой не влюбится, а уж в бабьем платье-то! Вот будет умора, когда этот остолоп все узнает! Заодно и проверим! Давай! Давай-давай-давай-давай!       Голос Птицы все увеличивался и усиливался с каждым словом, в какой-то момент терпеть его стало невыносимо — замотав головой и с ужасом отшатнувшись, Сергей выбежал из комнаты, совсем не готовый обсуждать сейчас очередную задумку расшалившегося демона.       Но тепло в груди от мысли все-таки попытаться поговорить с молодым барином и странная надежда внутри никуда не ушли.

***

       — Ай! — зашипел Сергей, дергаясь.       — Ну не вертитесь вы, Сережа! — одернула его Марго, поправляя шпильку в волосах и приглаживая вырвавшийся локон. — У вас такие кудри, что мне одной все не собрать!       — Как вы вообще в этом всем ходите…       Птица радостно оскалился, наблюдая за всем с подоконника — примостился там и, воруя ягоды с тарелки, ел их прямо так, вонзая когти и придвигая к себе, как вилкой. Сергей, только смиренно вздохнув, снова перевел взгляд с него, довольного и распушившего перья, на отражение в зеркале.       Честно признаться, он в нем сам себя не узнавал.       Красивый, конечно, но непривычный к телу льняной сарафан значительно изменял в нем собственную внешность, от знакомого только и оставались, что волосы, собранные Марго в косу. На лицо все продолжали падать несколько коротких прядок, но Сергей смахнул их быстро, не церемонясь — и перекинул косу на одно плечо. Хорошо хоть, Марго умела заплетать: волосы лежали спокойно, не прилизанные к голове, и выглядело это в целом… неплохо.       — Не забывайте про то, как говорить не надо, Сережа, — напомнила Марго, поправляя ткань и оттряхивая подол сарафана от пылинок. — Иначе вас сразу узнают.       — Знаю я, Марго, — Сережа кивнул, нервно поправляя рукав и оборачиваясь в сарафане. В детстве… он уже и забыл, каково это — в детстве-то в сарафане бегать было легко, сейчас…       — Забыли! — вскричал Птица, взмахивая крыльями, и с грохотом слетел с подоконника. — Украшения забыли!       — Какие тебе украшения? — отстранился Сергей, мотая головой. — Нельзя их. Совсем с ума сошел? Тогда он точно поймет, что никакой… никакая я не крестьянка, если, конечно, сразу не узнает.       — Не узнает! — улыбнулась Марго. — Из вас такая барышня, что загляденье просто! Осторожнее, чтобы никто другой не заинтересовался.       По ней видно было — сдерживает веселый хохот лишь из вежливости, да и то с трудом. Сергею, пусть и недовольному всей этой невероятной, дикой и сумасбродной идеей, при взгляде на самоуверенно скалящегося Птицу не осталось ничего другого, как подчиниться — и, если совсем честно, от мысли о встрече и разговоре, от всей этой тайны у самого Сергея все равно возник интерес. Юношеское, молодое желание повеселиться смешалось с тянущим теплым предвкушением, и, думая об этом, Сережа снова вспомнил тихий шепот Марго, рассказывающий о характере молодого барина.       Что ж, будь Сергей совсем против, он бы не стоял сейчас здесь — его терзали сомнения, но желание и интерес увидеться перевешивали.       Марго вывела Сережу не через парадные двери, а черный вход — и не ушла, пока не довела до нужной дороги, с которого должен начаться его путь в одиночку. Не зря они выбрали именно это время и этот день — подруга Марго, работающая у Волковых, поведала, что молодой господин сегодня изволил выехать на охоту, да один совсем, и — учитывая неизвестность следующей такой вылазки — они решили попытать счастья сейчас.       — Вот отсюда и не сходя с тропы, — сказала она напоследок, и Сережа послушно кивнул. Да, эту тропу он помнил, она, неприметная, в отличие от основной дороги, вела прямиком к имению Волковых. Соседи они были близкие, Сережа уверен, не в сарафане, так, пешком, смог бы дойти часа за полтора спокойным шагом, на лошадях и того быстрее.       Было раннее прохладное утро — еще даже роса не пропала. Хватиться Сергея не должны были. Наставив Марго ни за что не пробалтывать их секрет, ни Игорю, и батюшке, Сережа взял с нее и клятвенное обещание прикрыть его легендой о прогулке. Понадеяться бы на то, что врать ей не придется — Игорь ведь в город на день уехал, а батюшка завязнет, как проснется, за работой в кабинете, но предусмотреть это было обязательно.       Роща манила, между ветвями проблескивали солнечные лучи, озаряя зелень приятным теплым светом; Сергей вошел и скрылся вскоре, медленно и аккуратно проходя по тропинке и огибая тут и там попадающиеся разбросанные ветром ветки. Погода стояла замечательная — ни холодно, ни жарко, только птицы вовсю разливались стройной приятной песней. Предвкушающее предчувствие росло с каждой минутой, что Сергей проводил в лесу. Птицы с ним не было, конечно, он остался дома и с нетерпением ждал возвращения — но и без него, без цели посмеяться и поглумиться над Олегом Давидовичем, Сережа уже хотел этой встречи. От этого — и от мысли, что до встречи этой осталось всего ничего — вместе с тянущим тревожным томлением возникали в голове и мечтательные образы.       Но Сережа гнал их — как гнал и любую другую мысль об Олеге Давидовиче, отличную от главной цели их затеи. Надеясь не встретить сейчас никого из знакомых, он продвигался дальше, крепко стискивая руками сарафан, чтобы не запачкать подол. Но чем больше времени проходило, чем дальше он уходил и не встречал никого, а тропа все продолжалась извиваться вперед — чем сильнее он уставал, тем меньше оставалось в нем желания продолжать путь. Даже гуляя, восхищаясь красотой простирающейся природы и сетуя, что не захватил с собой хотя бы парочки листков бумаги, через час стало становиться жарче от выглянувшего солнца.       И тем сильнее для Сергея стало потрясением услышать в этой идиллии благословенной природы жуткий, леденящий душу животный рык.       Выскочивший, как по волшебству, из ниоткуда волк, огромный, черный и скалящий зубастую пасть, выронил из головы все возможны мысли — ничего не осталось, даже страх, полыхнувший было яркой горячей вспышкой, скрутился узлом оцепенения в груди. Глаза, ледяные и пугающие, налитые кровью, прибили к земле — Сережа мигом пожалел обо всем, что привело его к этому моменту.       Дернувшись, Сергей завалился в сторону — но не удержался и, забыв, что он не в привычных для тела брюках, наступил ногой на подол сарафана и повалился назад. Больно ударившись локтями о землю и взметнув в воздух пыль, он начал отползать — но ни звука не выходило из замершего, пересохшего горла.       Не надо было слушать Птицу, не надо было соглашаться на эту глупую, недостойную внимания затею! Ему, в конце концов, почти семнадцать, а не десять, чтобы творить такое и позорить батюшку, так что…       Резкий свист и последовавший за этим звук выстрела все-таки вырвал вскрик неожиданности из горла — закрыв рот ладонью, Сережа, уже и забывший про все, увидел, как волк, поджав хвост, отступает назад и прячется за ноги человеку.       Человек показался вскоре совсем рядом — и если до этого он держал за поводья коня, другой стискивая пистолет, сейчас его руки были полностью свободны.       — Назад! Пшел вон! — командный, резкий и злой голос заставил Сережу испуганно вскинуть голову и посмотреть на лицо молодого барина, а никем иным он и являться не мог. Ровная спина, тяжелый, уже знакомый (действительно, от папеньки совсем не отличался) взгляд, уверенность в каждом движении и жесткость в этих действиях. Кричал он это, конечно, волку — тот, заскулив, прижался к земле и закрыл морду лапами, как провинившийся щенок.       А потом Олег Давидович Волков вновь обратил все свое внимание на Сережу — и теперь тон его голоса звучал совершенно иначе, более того, он подскочил и сам, не страшась замараться, сел перед ним на колено, протягивая ладони.       — Прости, — таким извиняющимся Сергей чужой голос никогда не слышал ни от кого. — Ради бога, прости, я даже не думал, что встречу тут кого. Не бойся, милая, не тронет он тебя.       Сережа все еще не мог ничего сказать — только помотал головой. Лишь в эту секунду осознание собственного положения нахлынуло в полной мере: опасности никакой нет, а он сидит тут, на земле, испачкавший и одежду, и сам себя замаравший, в таком унизительном положении перед другим барином. Вот оно, мгновенное возмездие и настало — вздумал посмеяться, да только сам сейчас окажешься высмеянным.       Олег Давидович бережно, насколько это возможно, так и не дождавшись ответа или разрешения, протянул руки и коснулся его плеч, помогая подняться. Смотрел — прямо в глаза, так виновато, что держать обиду у Сергея не получилось бы, даже если бы он захотел.       — Это мой волк, — сказал Олег, кивнув назад и придержав Сережу за плечи, когда тот медленно встал на ноги и неловко оттряхнул подол сарафана. Бесполезно это, но лучше так, чем никак. — Смотри, не бойся, видишь, не подходит? Ну что же ты молчишь? Язык не проглотила от страха?       И хоть в голосе его ни насмешки не звучало, одно сплошное извинение — Сережа нахмурился и, вырвавшись из полуобъятий, отошел назад на пару шагов.       — Н-нет.       Пришлось тут же одернуть себя, притвориться — сердце успокаивало свое биение, а значит, и разум сообразил, что Волков-младший купился на их шутку с переодеванием. Коротко выдохнув, Сережа мотнул головой, и, не улыбаясь, застенчиво увел взгляд.       — Точно… не кинется?       — Честное слово. Ты чего тут одна? — ответил Олег. — И откуда идешь? Не от Громов ли?       — От Громов, — не стал лукавить Сергей. — К Макаровым иду, родственники там у меня, повидать хотел-ла… — Сережа запнулся и прикусил губу по старой привычке, а потом словил на себе внимательный взгляд и зарделся. Да что ж такое!       — И что же ты по этой дороге идешь? Она к Макаровым на целую версту длиннее, — нахмурился Олег, и Сережа вспыхнул, понимая, что уже начинает выходить из роли.       — Простите-извините, Олег Давидович, но мне пора! — не нашел ничего иного, чем сказать и двинуться в сторону, желая поскорее избавиться об разговора. Но не тут-то было: Олег окликнул, едва Сережа сделал шаг.       — Это ты откуда…       Сережа оглянулся через плечо:       — Да кто вас тут не знает? Молодой барин вы.       — Да что ж, может, я его слуга.       — Слуга с ручным волком на охоту не ходит, — Сережа повернулся и, не выдержав, выдал: — Вы за дуру меня не держите, господин.       Олег Давидович растерянно моргнул и, казалось, сам покраснел — и Сереже расхотелось вдруг так быстро уходить, он всмотрелся в чужое лицо и обнаружил — да, в отличие от Волкова-старшего, эта грубость в чертах значительно придавала молодому человеку обаяния и красоты.       — Разреши проводить? — в итоге смог выдавить Олег, подняв взгляд. — Все-таки, моя вина, что ты ушиблась.       Сережа боли не чувствовал, но задумчиво отвел взгляд.       — Буду идти подле тебя. Не обижу, родная, не бойся, — добавил Олег.       — А я и не боюсь, — Сережа поджал губы. — Не родная я вам, Олег Давидович, — добавил он, посмотрев на него исподлобья.       Он же, не ответив, лишь мягко и учтиво улыбнувшись, подошел на шаг и протянул руку.       Ладонь у барина была теплой, большой и приятной — коснувшись ее сначала кончиками пальцев, Сережа почувствовал, как в месте прикосновения искорками по всему телу распространилось это чувство: смущающее и незнакомое, оно не давало отстраниться, когда Олег мягко притянул его ближе и, едва придерживая, повел по тропе. Волк, поднявшись, засеменил следом, на расстоянии — другой же рукой Олег придерживал поводья коня.       — Скажи, как зовут тебя, красавица? — раздалось уже гораздо ближе, и Сережа чуть вздрогнул на очередном ласковом обращении.       — С… сень… Арсения, — выдохнул он первое, что пришло в голову.       Олег удивился, но улыбнулся и кивнул.       — Красивое имя.       Нет, он знал, что Марго с Птицей постарались над ним на славу, но чтобы настолько?..       Да и никоим образом Олег Давидович не по юношам, десять минут диалога это прекрасно доказали. Сергей постарался проигнорировать вспыхнувшее разочарование, но оно определенно отразилось частью на его лице, потому что Олег непонимающе моргнул. Не прошли они и получаса, как Сережа попытался отстраниться — не ожидавший этого Олег то ли подумал, что он испугался, то ли что ноги подкосились и он опять споткнулся, с испуганным выдохом перехватил его за руку и талию.       Миг — и Сережа, не сдержавшись, оттолкнул чужую руку и отстранился, но лицо Олега Давидовича было до того презабавным, неловким и растерянным, что вспыхнувшая злость мгновенно исчезла.       — Пустите, барин. Отсюда сама дойду. — Все еще стоя рядом, не ощущая на руке чужую легкую хватку, Сережа поднял упрямый взгляд. Олег вгляделся — и на секунду Сергею хотелось в ответном взгляде пропасть.       Нельзя было, нельзя.       — Ждут меня там, — шепотом сказал, отстраняясь на шаг. — А если с барином за ручку приду, беда будет, накажут меня, пустите, господин.       — Я просто проводить тебя хотел, — быстро ответил Олег. — Честное слово, я бы…       — Верю, барин, — Сережа улыбнулся. — Добрый вы и хороший. Спасибо, — он кивнул, делав шаг назад.       Собирался скрыться уже было, но замер, наблюдая. Олег, нахмурившись, словно думал над чем-то долго, все никак не мог решиться сказать, сомневался или боялся, или сам себя останавливал — непонятно.       — Погоди, — в итоге тихо попросил он, неуверенный и сомневающийся, и поэтому Сережа послушался. — Мы… можем мы еще раз встретиться в этом месте в следующий раз? Скажем, завтра.       Приподняв брови, Сережа слушал — меж тем Олег продолжил, с каждым словом распаляясь все больше, стремясь объяснить все и сразу:       — Я только недавно приехал, забыл тут почти все, — а он все хмурился, то своих чувств не понимая, то говоря по наитию. — Будь мне другом, Арсения. Расскажи мне, что тут поменялось за годы. А я тебя не обижу.       Сережа долго больше не думал, — тон этого голоса растопил лед в сердце, сковавший до этого так, что, казалось, ничем не пробьешь — и он коротко, малозаметно кивнул, подходя ближе.       — Обещаете? — подождав быстрый кивок, Сережа понизил голос и продолжил, и сомнений в нем почти не осталось. — Завтра в это же время, на том самом месте, где еще выкорчеванный пень лежит. И не ищите меня, — добавил с придыханием. — Папенька узнает, меня накажут. Пообещайте! Не обманете?       — Обещаю. Не обману, и, сколь бы ни хотелось, искать с вами встречи, кроме как здесь, не буду, — сказал Олег, глядя в глаза. — Но и вы обещайте, что придете.       — Обещаю.       Потом Сережа почувствовал краснеющие до жара щеки, стоило Олегу, так и не отведя взгляда, перехватить рукой его руку и поцеловать тыльную сторону ладони. Губы, мягкие, теплые и нежные, коснулись кожи — и Сережа выдохнул, поджав губы и отстранившись почти сразу.       — Ну, барин, не смущай, — он и забыл вовсе про свое обращение на вы, намереваясь удалиться.       — Да не беги ты, дай хоть до границы провожу, чего ты по лесу одна идти будешь…       — Да тут недалеко, господин, — Сережа заулыбался, шагая спиной вперед, и на прощание махнул рукой.       Повернувшись, губу прикусил — улыбка распространялась на лице сама собой, сдержать ее было трудно, прямо за ней неудержимое веселье подбадривало рассмеяться. Поверил барин, поверил! Только все еще, задумавшись, не находил Сергей в этой истине того удовлетворения, которого так ждал. Все слова ведь, все улыбки и ласковые обращения предназначались не ему, а вымышленной Арсении, о которой он даже и не придумал ничего толком — одно хорошо, вздумай Олег нарушить обещание и его искать, никакой Арсении бы в помине не нашел.       Всю дорогу дальше, по тропе, пока он не свернул, чувствовал на себе чужой внимательный — и отчего-то напуганный взгляд.

***

      Птица был в восторге.       Праздно, сыто и довольно улыбаясь, он все никак не мог остановиться и прекратить хохотать, в красках расписывая фантазии о следующих встречах, на которые Сергей искренне надеялся больше не рассчитывать. Птица усмехался, громко топал по чердаку, всю скотину распугал во дворе своими петушиными воплями — а к вечеру вернулся и потребовал в следующий раз принести еще более интересный рассказ.       Что Сергей зря согласился, что он вообще зря познакомился с Олегом вот так и продолжает эту проказу, не противясь воле Птицы, это он понял сразу, как вернулся домой. Хоть его и не хватились, только во дворе пара слуг успела увидеть их с Марго и удивленно покрутить пальцами у виска баринским причудам, Сергею все равно было стыдно — в первую очередь за ложь перед Олегом Давидовичем. Он действительно оказался хорошим, честным и благородным человеком — и, что уж темнить, в тот момент, когда он показался из-за деревьев, мрачный, кажущийся суровым и жестоким, и в ту же секунду развеявший этот морок… Сергей не мог не согласиться с мнением Марго и не мог не испытывать чувств, охвативших разум после первой же встречи.       Одной прогулки ему хватило, чтобы беззаветно, безнадежно и глупо влюбиться — но иллюзиями себя Сергей не тешил. Обращался к нему Олег так лишь потому, что в женском платье его видел, поверил в обман — так что будет, когда он вскроется?       Что еще страшнее — что будет, если об этом узнают батюшка с Игорем?       …В следующий раз с Олегом они увиделись следующим днем в то же время, как и обещались. Сергей, правда, идти боялся — уже почти было думал оставить эту затею, пропасть бесследно. Останавливало его лишь то, что на такой ноте все завершать было ужасно по отношению к Олегу — и этой встречей Сергей хотел поставить окончательную точку, попросить больше не видеться.       Однако так и не смог заговорить об этом, когда они свиделись.       В этот раз он снова был с волком, и Сергей даже не испугался его, был готов.       — Хочешь погладить? — спросил Олег, заметив его внимательный взгляд, и улыбнулся и едва не засмеялся, когда Сергей испуганно раскрыл глаза и с задержкой, но кивнул. — Он послушный. Тиз, сюда, — подозвал он волка.       Подходить к огромному дикому зверю Сергею было боязно. Но, справившись, он все же коснулся его, погладил за ушами — шерсть у него оказалась черной и жесткой — и волк довольно заурчал, тычась головой под руку. Следящий внимательно за всем Олег только коротко улыбнулся, кивнув — и после, когда Сергей поднялся, вновь перехватил его за плечо. Потом, когда они прошли дальше и Сергей, восхищенный удивительной реакцией этого благородного зверя, все никак не мог остановиться смотреть на него, семенящего впереди и иногда пропадающего за деревьями, и перестать пересказывать свои впечатления.       Олег тихо, вкрадчиво смеялся, стоя близко, ласково приобнимая за талию.       — А тебе мой волк больше по душе пришелся, чем вчера, да?       — Ну, сегодня он не выглядит так, будто хочет меня съесть, — Сергей повел плечом и перевел, наконец, свой взор на Олега.       Выражение его лица объяснить было трудно. В нем не было того, что Сергей увидеть ожидал еще со вчерашнего дня, и в целом описать то, что читалось на нем, было нельзя — пусть Олег и улыбался, и ни словом, ни делом не показал собственного неудовольствия, между бровей у него пролегла морщинка, а в голове мысли крутились до того громко, что Сергей слышал это даже через шум листвы.       Вместо того, чтобы что-то сказать в ответ, Олег улыбнулся — и, помогая едва заметным движением обойти так не вовремя под ноги попавшийся камень, тут же мягко отстранился.       Пусть беседа у них не заканчивалась и текла легко и непринужденно — Сергей еще ни с кем не чувствовал себя… так! (корил, правда, что это все еще обман и все еще, если он вскроется, то закончится это очень, очень плохо), он старался ни на секунду не терять бдительности — так, когда речь зашла о грамоте, Сережа зарделся и отвернулся.       Они вышли к озеру, и вокруг, куда ни гляди, простиралась водная гладь, залитая солнечным светом. Около спуска оказалось поваленное дерево, и Сергей опустился на него, нервно выдыхая и стискивая пальцами ткань сарафана. Говорить о грамоте он совсем не хотел — и все же, не молчать же весь оставшийся час, пока они не двинуться обратно! Ей-богу, он же пришел сюда, не побоявшись, даже терпит который час вездесущих кровососущих, от которых потом страдать будет не один день, слишком нежная для таких прогулок кожа, и даже сарафан не защитит! — не барышня же он, в самом деле, чтобы мяться.       — Не умею я читать, барин, сами, что ль, не знаете? — он повернул голову и с улыбкой, хитрой и спокойной, взглянул на Олега. Рядом опустился волк — до того громко вздохнул рядом, повалившись на траву, что Сергей сначала вздрогнул — и только потом аккуратно опустил руку и погладил зверя по голове. — Он точно не собака?       — Да вроде в лесу отец нашел, — усмехнулся Олег, уселся рядом, не жалея дорогой ткани одежды. — Хочешь, научу?       И вот снова — последний вопрос прозвучал рядом настолько тихо и с придыханием — то ли Олег сомневался, стоит ли задавать этот вопрос, то ли не понимал, зачем. Сергею бы тоже понять — и признаться, но признаваться не хотелось. Хотелось продлить этот миг так надолго, насколько он мог — бок о бок с человеком, который слушал его, не перебивая, внимая каждому слову, с тем, к кому впервые за свою жизнь можно сказать, что чувствуешь.       Сергей не думал, что маска обмана сядет так хорошо, что снимать ее не захочется.       — Хочу, — ответил Сережа, поворачиваясь. Пересеченные взгляды остановились друг на друге, и Сережа задержал дыхание: вблизи лицо Олега казалось ему вдруг во сто крат красивее, чем раньше. Крапинки голубого, синего цвета в карих глазах, едва заметные, но сейчас такие яркие, отпечатком остались на собственном взгляде — и Сережа бы сам потянулся сейчас вперед, сокращая мешающее расстояние, если бы не страх в груди.       — Позволишь? — и теперь показалось, что говорит Олег Давидович вовсе не об учении: как характерно и с какой интонацией прозвучал этот вопрос. Потом его взгляд опустился ниже, Сережа понял, куда — и в груди полыхнуло испугом.       Грешно это ведь — и вот так, затягивать в собственное безумство хорошего человека… Еще и обманом, точно все, как Птица задумал!       — Нет! — высоко говорит Сережа, отстраняясь и останавливая Олега упершейся ладошкой в грудь. — Не надо, барин!       Зажмурившись, он и на взгляд не посмотрел — виноватый и испуганный. Олег торопливо отстранился и даже руки с плеч убрал, убралось и тепло от них — мигом почувствовался ветерок, идущий с озера.       — Ты прости, прости меня, Арсения, — сказал Олег, поднимаясь. — Сам не знаю, что на меня нашло. Не трону я тебя, хочешь, поклянусь?       — Не надо мне клятв, — сказал Сережа, все не поднимая головы. Стыдно, стыдно было до горящих щек! — Я тебе верю. Не похож ты на того, кто способен обесчестить. Ты сказал, я друг тебе, — Сережа поднял на него глаза, наконец, совладав с чувствами. — Отведешь меня домой? Обратно на границу с Громами, а там уж я дойду, — и поднялся, перестав держать ладонь на теплом волчьем боку.       — Провожу, — кивнул Олег, и вдруг, лишь стоило шаг сделать, поймал Сережу в объятия и зашептал. — Подожди, дай признаться, нет сил терпеть. Нравишься ты мне, сам не знаю, почему и отчего так сильно, — больше Олег ничего не делал, и Сергей, лишь разом опалив сердце испугом, тут же успокоился, внимая. — Два дня всего прошло, а я… защищать тебя хочу. Никогда ни к какой девушке такое не чувствовал, а тут…       Сережа горько улыбнулся — признаться надо, надо прямо сейчас, сказать честно, распустить косу, поклониться в ноги — и просить прощения. Прекратить их встречи, а после…       — Не бросай меня, дай хоть пару раз в неделю тебя видеть, — попросил Олег. — Не говори, что это наша последняя встреча. Разобраться я хочу, хочешь, на колени встану и просить буду?       — Нет, нет, что ты! — вскричал Сережа, перехватывая его руки и мотая головой. — Полно, Олег Давидович, не надо. Будут вам встречи. Договариваться устно каждый раз о новой будем, а если что, через Марго, подругу мою, передавай письма, уж она мне все расскажет. Но, Олег, — добавил Сергей, оставляя руки на чужих плечах. — Ты уж удержись, не влюбляй меня. Беда будет, нам обоим и всем вокруг.       На том и закончили — Олег обещал с явным неудовольствием и сомнением, и возвращались они от озера в молчании. Правда только, недолго оно продлилось — уж следующую встречу, не вытерпев, назначили на послезавтра; и, прощаясь, обнялись — Сергей тогда прикрыл глаза и притворился, что все хорошо: не хотелось омрачать мысли, пока теплые, сильные руки ощущаются на талии так надежно и спокойно.       Много они говорили, много обсудили — за еще несколько встреч Олег начал учить Сережу грамоте, да все удивлялся его уму, что так быстро, на лету все схватывает; по большей степени, однако, это было их не основное занятие. Вместе — и с волком, который Сергею вскоре стал люб, как родной, прогуляли они все окрестности вдоль и поперек, стараясь не быть замеченными.       Беда была в том, что с каждой новой встречей Сергей влюблялся все сильнее.       Птица говорил, что будет весело, но никакого веселья Сергей не испытывал, но и прекратить не мог, сил уже не хватало — наоборот, каждую новую встречу он ждал с замирающим в волнении сердцем и предвкушением. Олег, как и обещал, после того не делал никаких намеков — даже пальцем не трогал, только смотрел иногда, думая, что Сережа не видит, так тоскливо и боязно, будто…       С каждой новой встречей Сергей ждал и боялся, что Олег может начать говорить о любви. Надеялся (с болью на сердце), что не пересилит барская гордость снисхождения до любви к крестьянке, которая, к тому же, отдаваться не хочет. Более всего страшило, что тогда Сереже придется все рассказать, а видеть ужас, отчаяние и презрение на его лице было последним, что он желал.       В последнюю их встречу это достигло своей вершины, так, что Сергей уже не мог терпеть. Птица был бы против — но ему Сережа не говорил, молчал, даже когда он просил потуже затянуть заплетаемую Марго косу и строил планы на дальнейшие встречи. Незаметно, но замысел с «шуткой» даже у него отошел на второй план — Птиц искренне был заинтересован и все допытывался каждый раз, что новенького Сережа мог бы рассказать.       — Нам надо прекратить видеться, барин, — сказал он тихо и отвернулся, не смотря в лицо напротив: слишком больно было даже представлять его в момент. Последовавшее за этим молчание и растерянное, тихое «почему», попытки заговорить, взять за руку он быстро пресек, отходя на пару шагов в сторону. Сердце разрывалось, было плохо и без того — но Сергей сам был виноват в том, что делал, и лучше покончить со всем сейчас, чем тянуть до последнего.       — Так будет честно, — добавил он. — К тебе. Не знаешь ты многого, барин…       — Чего же? — спросил Олег. Голос его был притворно спокоен и тих: за это время Сергей, казалось, успел узнать про него все. — Я… твое решение уважить должен, но не могу, Арсения.       — Не мучай, — Сергей замотал головой.       — Посмотри на меня, прошу.       — Не могу.       — Значит, больно? Отчего ж, если больно, ты это делаешь? — И Олег все же подошел и взял за руки, обхватил запястья мягко, заглянул в лицо.       В его глазах словно разверзлась огромная пустота — хотя раньше там плескалось все, что только было возможно. Сергей знал, что будет, если он посмотрит в них — и вот посмотрел.       Плотина рухнула. Не выдержав, он закусил губу и всхлипнул:       — От того, Олег, что люблю я тебя! Делай с этим, что хочешь, но оставь, прошу! Сам же знаешь, что нельзя, что не опустишься до крестьянки, а я не стану твоей, — Сережа сжал губу сильнее. Во рту горчило от лживых слов — хотелось сказать все, что искренне плещется в душе, от своего имени.       — Не знаешь ты, кто я, — продолжил он, не в силах снова поднять головы: чуть что, готов в ноги упасть, собственной гордостью пожертвовав, сейчас как никогда сильно вина ощущалась от шутки, зашедшей слишком далеко. — И я не друг тебе вовсе, знал бы ты…       — Постой, погоди, ну, — перебил Олег, мягко касаясь ладонями щек и останавливая тем самым поток слов. Лицо его было, несмотря на все сказанное, светло, будто из всего услышал он только одно. — Любишь меня? — спросил совсем тихо.       Сергей открыл глаза широко и испуганно и замотал головой, в затруднительности пытаясь отстраниться и с внутренним смирением понимая безысходность своего положения: Олег подался вперед.       — Ты прости, прости, родная, я только… не могу я терпеть, не теперь, — сказал Олег и поцеловал его.       На вкус губы его были самым вкусным, что Сережа пробовал. Не отбрасывая эпитетов и сравнений, ведь Сергей — при всем своем натура лирическая и даже здесь — поцелуй был и свеж, как летнее утро, и одновременно сладок. Страшен — но после одного, короткого поцелуя Сережа уже прекращать ничего не хотел. Только тепло стало на душе, так легко, как летящему по ветру перу — сильные руки держали мягко, не давая упасть или отстраниться. Ласковый — до того нежный и чуткий, что принимать это было ни с чем не сравнимо.       Это был его первый настоящий поцелуй — тот, которого хотелось всем телом и душой и от которого в исступлении хотелось кричать от восторга.       Птица говорил, что будет весело — но никакого веселья Сережа не испытывал, ощущая, как чужие руки мягко, но настойчиво и уверенно сжимают ткань сарафана на талии.       Закончилось все на удивление и жалость быстро — не прошло и минуты, как Олег отстранился, тяжело дыша и виновато жмурясь.       — Ударишь — заслужил, — сказал он, глубоко дыша, все не смея глаз поднимать, и лишь прислонился лбом ко лбу. — Только выслушай теперь и ты меня, солнце мое.       И как только он может так говорить? Никак ведь недавно лишь с армии вернулся — но Сережа не выдавил и слова в ответ, не ударил, конечно, не посмел бы никогда. До того хорошо было стоять сейчас рядом, прижиматься к теплому телу — обман хотелось продолжить, но остановить Олега было необходимо.       Сереже придется делать то, чего он не хочет — потому что выбора у него нет, не примет… не станет Олег его, когда все узнает, он Арсению целовал, а не его.       — Говорил я тебе, — начал Олег, наконец, находя взглядом ответный взгляд, — что никогда такой, как ты, не встречал, так слушай, я не вру. Никогда и никого, — сказал он. — Как на духу, Арсения, слушай, никогда меня барышни не привлекали, никогда не испытывал я того, что… Разговоры с тобой, прогулки, большего мне и не надо было, счастлив я был видеть каждую твою улыбку, и без нее не смогу теперь. Красивая, — он подался вперед вновь, целуя щеки. — Рыжие волосы твои, как закат яркие, глаза, лицо, смех… Умная ты, такая умная, что мне перед тобою неловко бывает. Понял ведь, что происходит, только сейчас.       У Сережи замерло дыхание и заслезились глаза — нет, нет, Олег!       — Люблю я тебя, — сказал Олег, падая пред ним на колени. — Замуж позову, все равно мне на титул, только будь мне спутницей. Думал я, один буду всегда, пока тебя не встретил, так долго думал, что же в тебе такого, но так и понять не смог, не гони меня, — взмолился, целуя руки обомлевшему Сергею. — Не гони.       «Люблю» раздалось — как треском бешено бьющегося сердца, которое даже так оказалось не в силах замедлить свой ход.       Сергей не сказал ничего в ответ и лишь, всхлипнув вновь, отпустил руки, горящие от поцелуев, чтобы в следующий момент скрыться в лесу, убегая как можно дальше и молясь, чтоб Олег не решил последовать за ним.       На следующий день в место встречи он не явился — только попросил Марго оставить письмо на видном месте, не зная даже, будет оно прочитано или нет.

Часть 2

«Напрасно возражала она самой себе, что беседа их не выходила из границ благопристойности, что эта шалость не могла иметь никакого последствия, совесть ее роптала громче ее разума».

— Там же

***

      Когда Сергей, зареванный, вернулся в комнату, Птица вопросов не задавал. Понял, наверное, что не сейчас, и пропал до вечера, потому что Сергей не хотел его видеть. Только Марго сетовала: как же так, что же такое случилось, неужто барин обидел? Сережа ответил отрицательно — нет, вовсе не обидел, наоборот, оттого и больно.       Птица не появлялся еще несколько дней, в течение которых и сам Сергей не выходил из комнаты. Константин Игоревич, да и Игорь тоже, только сегодня вернувшийся после поездки в город, были невероятно встревожены этим фактом и сослали все на усилившуюся болезнь, батюшка хотел вызвать даже врача из Петербурга, но дело не приняло масштабный оборот. Сергей, выбравшийся из комнаты на третий день, успокоил домашних — все с ним хорошо и он уже идет на поправку.       Далее все решил случай.       Так как Сережа думал, что боле не увидит Олега Давидовича и узнает о его состоянии лишь из разговоров с Игорем, которого, однако, расспрашивать не хотелось (не дай Бог, сам начнет интересоваться и решит познакомить с другом), из памяти вовсе вылетело то, что близились именины Давида Рафаэльевича. Вся семья Громов, и Сергей тоже, хоть и по роду он принадлежал почившему отцу Виктору Разумовскому, была приглашена на скромное празднование в имении Волковых — и не приходить на это празднование было бы высшим проявлением дурного тона, того гляди, Давид и обидеться может.       Рушить хрупкую, как хрусталь, дружбу Сереже хотелось меньше всего — да и исчерпал он весь лимит пропусков. Что делать, ведь там будет Олег, Сергей категорически не знал — оттого и провел в тяжелых раздумьях и страхе еще несколько дней, глупо надеясь, что проблема решится сама собой. Олег Давидович узнает его сразу, стоит им переступить порог имения — и праздник будет испорчен, не начавшись. Какой скандал из-за него поднимется, представить было легко: и теперь выбор состоял в том, по какой именно причине он, Сережа, станет яблоком раздора меж двумя семействами.       Легче всего было снова сослаться на болезнь — и делать это стоило не дальше, чем за день перед отъездом, а уж и Марго, и даже Птица помогут выглядеть разбито и подавленно, разве что, только вина грызла — пользуется ведь доверием. Броситься бы в ноги, признаться во всем: что бес попутал, ум за разум зашел и сердце затянуло нездоровой, больной страстью, да только Сергей уже так не думал.       Разве может любовь быть плохой? Не плохая она, даже взаимная, но какая любовь может сохраниться при обмане?       Олег поскучает и перестанет — в конце концов, не дворянке в ноги падал, — всяко лучше, чем узнать правду. А уж в письме Сергей и извинился, и намекнул — сколь не ищи, Арсении он не найдет, оттого и печалиться не стоит.       Зашумело над потолком — Птица, не думая о других, загремел чем-то металлическим, радостно захохотал. Иногда Сергей расстраивался, что слышит его только он да Марго — комнаты батюшки и Игоря располагались этажом ниже, а когда наверх приходили, Птица всегда скрывался. Не думая больше, Сергей забрался в кровать, потушил свечу и уткнулся лицом в подушку, накрываясь с головой одеялом, чтобы не думать больше и не слышать хотя бы до рассвета.       Вопреки этому, уснуть все не получалось: ворочался он, ворочался, но полночи провел в неприятном, липко-тревожном бодрствовании перед следующим днем. Во сне Сергею чудились неприятные, обидные слова, которые Олег говорил ему в вечер, когда Сережа снял перед ним маску и рассказал правду.       Проснулся он от ворвавшегося в комнату с рассветом окрика Игоря.       — Сергей, вставай, — он дернул завязку на шторах, и в лицо забил яркий солнечный свет. — Все утро проспишь. У меня хорошие новости. — Он обернулся, и по его широкой улыбке Сережа сразу понял, что хороших новостей для него не будет.       Отпраздновать юбилей Давид, под уговорами Константина, согласился у них — и к вечеру собирается приехать вместе с сыном. Приготовления начались с самого утра, только проснувшись, Сергей уже мог услышать, как бегают, выполняя поручения, по дому слуги. Игорь, только известив его, тут же вышел вон.       Марго нашлась внизу, вовсе на улице, набирала воду — и от неожиданности чуть не уронила ведро обратно в колодец, стоило Сергею подойти ближе.       — Барин, да ты чего… — запричитала она шепотом, обтирая мокрые руки. — Нельзя же из комнаты выходить, самочувствие ваше…       — Да знаю, знаю, — оборвал Сергей, отводя ее подальше и с колотящимся в волнении сердцем спросил: — Слышала ты, что Волковы едут?       — Слышала, но… да неужели с Олегом Давидовичем?! И что же делать?!       — Ничего. Мне нужна твоя помощь, — вздохнул Сергей. — Узнает он меня, не по лицу, так по волосам, помоги скрыть.       Марго охнула; заспорила было, но делать нечего: остаться в комнате Сергей не сможет, хотя бы встретить и поздравить было необходимо, но он надеялся, что это, пусть и не гарантийно, но поможет скрыться от внимательных карих глаз. Красить он не боялся — липа лишь на время придаст оттенок темнее, смоется потом быстро, а более ему и не нужно; однако когда дело дошло до результата, он сам себя в зеркале не узнал. Так, радостно улыбаясь, Сергей пошел предупредить отца и стерпеть недовольство и удивление его поступку сейчас, а не позже.       К вечеру все приготовления были завершены. Сергей перекрасился, переоделся, набросил на лицо невозмутимый, серьезный вид, обещаясь самому себе не улыбаться счастливо при виде человека, по которому уже успел истосковаться. Темные волосы, собранные в хвост, привлекали внимание: он не мог взгляда от отражения отвести, цвет, по мнению Сергея, изменил лицо до неузнаваемости; то же, в принципе, ему сказали и батюшка с Игорем, оставшиеся совершенно недовольными. Спорить с ним, впрочем, никто не стал — давно уже привыкли терпеть причуды младшего сына.       Перед самым выходом на Сергея накатило удивительное, блаженное спокойствие и даже некое предвкушение — наконец-то он сможет познакомиться с Олегом Давидовичем взаправду, может, даже произведет хорошее впечатление, искреннее и не скрытое маской лжи. Наконец-то они поговорят — и видеть Олег перед собой будет не рыжеволосую крестьянку, а его самого.       Меж тем послышалось издалека, как открывают ворота. Через открытое окно Сергею было видно, как въезжает во двор экипаж Волковых. Олега Давидовича стало видно сразу — тот пожелал оседлать коня и добраться до имения своими силами.       Вид его был мрачнее тучи — и все хорошее настроение слетело и с Сергея, как по мановению руки.       Взгляд Олега был безучастен, лицо — бледно и хмуро, как можно было увидеть издалека, говорил он коротко, практически игнорируя все, только при отце сохраняя подобие притворной, вежливой улыбки. Отчего у него такое состояние, сомнений быть не могло: с подступающим к сердцу осадком, мешающим дышать, Сергей ощущал, как вина собственной глупости затягивает его все сильнее. Вскоре Волковы скрылись из виду, направились к парадному входу — а Сергей остался, крепко сжимая побелевшими костяшками перила лестницы, ведущей на первый этаж.       Все, что он делал все эти дни, было неправильно — но он не знал, как это остановить и где повернуть назад, не заклеймив на собственном лбу печать позора. А может быть, так и стоило сделать. Выдохнув весь воздух из груди, Сергей на ватных ногах двинулся вниз.       Вовсю из столовой доносились ароматы праздничного ужина, Константин Игоревич решил поздравить друга, кажется, всем, что имелось у них в кладовых. На традиции у них уже никто внимания не обращал — будет время, сам Волков-старший закатит такой же пир. Сергей, аккуратно проскользнув мимо слуг, придвинулся ближе к Игорю, не сводя взгляда со знакомой спины.       Погода сегодня была на редкость холодной, в отличие от прошлых солнечных дней.       То же творилось и на душе у Сергея.       При всей мысли о скором знакомстве он оказался вовсе не подготовленным к тому, что Олег повернется и посмотрит на него так скоро; его взгляд не выражал ничего. Больно было смотреть на это так близко: тогда, на балконе, чувства были рассеяны в воздухе из-за расстояния. Мрачное настроение витало вокруг него, как призрак, и ощущалось на коже цепко и раняще. Если и смотрел он куда действительно долго, так это на слуг — будто мечтал высмотреть среди них кого-то. Равнодушие в его глазах, которые прежде смотрели, пусть и не совсем на него, с искренней преданностью и любовью — неприятней было еще больше от того, что Сергей понимал, что только он тому виной.       — А это мой второй сын, Сережа, — сказал Константин Олегу, и тот, моргнув, снова скользнул по нему лицом.       — Не имел чести с вами познакомиться, барин, до этого дня, — пришлось подать свой голос. Сергей обратился к Олегу тихо, получил кивок — и только.       Хорошо ведь было, что Олег действительно его не узнал — но Сереже словно в грудь ударили так, что сперло дыхание. Спешно откланявшись после сухого знакомства, Сережа передал свои искренние поздравления Давиду Волкову и принял решение отпроситься наверх сразу, как представится такая возможность. Аппетита у него не было.       Олег даже не посмотрел на него, Сергей мог бы даже волосы не красить — и до чего же гадкое это было чувство!       Не узнал — одновременно и очень хорошо, и плохо.       …Так уж вышло, что посадили их с Олегом Давидовичем прямо напротив друг друга.       Игорь по правую руку бросил попытки разговорить друга, не желающего поддерживать беседу, в самом зачатке — что вполне вероятно, он вовсе мог быть в курсе беды, которая тяготила его разум. Сергею было не до шуток, хотя, он уверен, Птица бы тут поглумилась от души: знал бы брат, про кого эта вся история… Что удивительно, сам Птица так с утра и не показывался — даже на чердаке стояла тишина. Он наблюдает, конечно, сомнений нет — прямо сейчас смотрел за тем, какие речи идут в столовой, но не более.       А Олег Давидович, даже к еде особо не притрагиваясь, только и буравил взглядом полупустую тарелку. Празднику это, на счастье, не мешало — родители были заняты долгой и бурной беседой о нынешнем положении дел в стране, Игорь вскоре отвлекся на тихий, ласковый диалог со своей невестой, что тоже здесь присутствовала; Сергей чувствовал себя как никогда одиноким, находясь в полном молчании напротив черной и мрачной тучи, которую сам на себя наслал.       Время было откланиваться. Откашлявшись, Сережа медленно поднялся и, извинившись перед отцом, попросился в комнату, сославшись на недомогание. Слишком давило равнодушие, слишком…       Опомнился Сережа тогда, когда почувствовал: от голоса его в зале повисла тишина, и даже Олег, отвлекшись, поднял свой взгляд — и замер, перестав дышать.       Не прошло и двух минут, как Сергей закрывал дверь в свои покои.

***

      Птицу обнаружил там же — распластавшимся на его кровати и смотрящим в потолок. Стоило двери закрыться, он медленно поднялся, опираясь на руки — и взглянул яркими янтарными глазами.       — Сгинь, — попросил Сережа. Настроения разговаривать с ним не было, не в ближайшее время точно. Глупо было винить нечисть в собственных грехах, он, в конце концов, заставить Сергея не мог. Сережа не винил — кого стоило, так это себя, и собирался ближайшие несколько часов думать лишь об этом.       — Я тебе не водяной и не леший, — осклабился Птица, поднимаясь с кровати. На ней, черным по белому, остались следы: несколько перышек, маленьких и пушистых. — И вообще советом помочь пришел, но раз ты так хочешь. — Он развел руками и обиженно фыркнул, тая на глазах. Сережа остановил его.       — Каким советом? Что тут сделать можно? — он замотал головой, пал на кровать и с ненавистью взглянул в зеркало: собственные волосы ему ужасно не нравились. Смыть бы их сейчас, да придется дождаться, пока гости уйдут, чтоб просить баню затопить и пойти туда одному. — Выхода никакого уже нет.       Оказывается, быть виновником собственного несчастья и понимать это — гораздо хуже, чем винить во всем провидение и судьбу.       — А вот чем плакаться, пошел бы сейчас да поговорил наедине, — Птица уселся на подоконник и деловито закинул ногу на ногу.       Удивительным образом ему удавалось всегда походить и на человека, и на неведомую чертовщину со всеми его повадками. Как-то, давным-давно, позавидовал он Сережиному цвету волос — да так и стал ходить огненно-рыжим близнецом. Марго как-то гадала: не братья ли они, смертный и бессмертный, что так похожи.       — Не буду я с ним говорить, — замотал он головой. — Он даже не посмотрел на меня, что ему Громов приемыш? Дурак-дураком, я-то думал…       — Ну, делай, как знаешь, — Птица фыркнул и спорить не стал. — Мое дело предложить.       И исчез — поминай, как звали.       Сергей остался один, повалился на кровать и вцепился руками в подушку, прикрывая глаза. Так и пролежал, вскоре уснув — сморила не то усталость прошедшего дня, не то нервы и в действительности наступившее недомогание, которое он накликал на себя. Утром, лишь проснувшись и почувствовав боль в теле, сразу позвал Марго. Лихорадило его недолго, но, отвыкший от нескольких лет жизни дома без болезней, Сереже хотелось лишь одного: чтобы это прекратилось.       Волковы, как оказалось, уехали лишь на следующий день, как прознали про болезнь — пожелали Сергею скорейшего выздоровления и ретировались, обещая справляться о здоровье. Ничего страшного не произошло, Константин ходил в приподнятом настроении — и единственное, что его омрачало, так это состояние Сергея.       — Нет, точно в Петербург напишу, — уверил он, качая головой. — Так дело не пойдет. И священника сюда позову… — Добавил, оглядывая комнату взглядом. — Говорили мне, говорили, а я думал, суеверия… Нет, лучше уж перебдеть.       Следующим днем вызвали батюшку с церкви — тот походил вокруг, окропил углы святой водой, прочитал молитву и обещал, что вскоре болезнь должна отступить. Птицу с тех пор Сережа не слышал и не видел.       Приехавший из Петербурга врач спустя два дня поставил вердикт: аллергия. Многочисленные укусы насекомых, которым все равно было и на рубаху, и на плотную ткань сарафана, дали свой результат, странно только, что через такое большое время после того, как они с Олегом перестали видеться. Вылечили все быстро — неприятен был лишь зуд, который Сергей игнорировал и которому не поддавался. Оставался открытым вопрос, как же так получилось, что лихорадка началась через несколько дней после укуса — но на этот вопрос у врача ответа не было, он развел руками, выписал препараты и следующим же днем возвратился домой. Сергей правду знал — дело было в нервах. Так плохо он себя не чувствовал, даже когда вернулся с лицея.       Смылась вскоре и краска с волос, ничего больше не напоминало о глупости, которую он совершил.       А потом Марго, радостно сияя, ворвалась к Сергею в комнату и с восторженным вскриком передала ему письмо.       Произошло это гораздо позже, когда боль немного успела успокоиться — что физическая, что внутренняя. От дня рождения минуло к тому сроку шесть дней. Письмо, что Марго держала в руках, нераспечатанное, Сережа долго не осмеливался вскрыть — то, что оно от Олега, было понятно сразу, ведь адресатом значилась Арсения.       Так и подписано было.       — Он через Прошку, своего слугу, сказал передать мне, верно, как ты сам ему говорил, барин, — пояснила Марго, чуть не подпрыгивая на перинах. — Открывай же скорее! Может, там хорошее что.       — Не хочу, — Сергей замотал головой и отвернулся. — Не хочу еще больше расстраиваться, Марго, убери его.       — Это как же так, — растерянно ответили ему, прижимая письмо к груди. — Не будете читать?       — Не буду.       — Оно ж от Олега Давидовича…       — Сказал не буду, Марго!       — Сжечь мне его, или утопить? — другим совсем голосом, с ехидцей, улыбаясь, спросила Марго, послушно поднимаясь. — Или на глазах у вас порвать?       Тут Сережа почувствовал, как все его естество этому воспротивилось. Вскочив, он отобрал конверт — Марго и не сопротивлялась — и, подойдя к столу, распечатал его, а после жадно стал ловить глазами каждую строчку, написанную поразительно красивым почерком. Родным почерком — такой же был, когда Олег «учил» его читать.       В письме Олег обращался к Арсении — в груди ухнуло вниз сердце тяжело и больно — и просил об еще одной встрече, последней, после которой он клянется никогда больше не досаждать своим вниманием.       Видимо, не хватило ему письма, которое Сережа послал после их спешного расставания. Но сердце забилось с такой быстротой, что стало ясно — не сможет уговорить себя не идти и проигнорировать просьбу. Сергей только спросил у Марго: остался ли тот сарафан, чтобы вновь надеть его на себя.       А под него наденет штаны — и положит всей этой истории конец.

***

      Утром следующего дня, лишь проснувшись, Сергей почувствовал — тянет в груди и в животе страхом перед грядущим разговором. Еще даже не рассвело, он впустил Марго к себе в покои. В руках у нее был сложенный сарафан, после она взяла гребень, чтобы помочь собрать косу.       — Ты как на казнь собираешься, Сережа, — позвала Марго, отвлекая от тягостных мыслей. — Поговорите, и полно. Расстанетесь, как друзья. Ну или он обрадуется, узнав правду.       В это Сергею, вопреки мечтательной, довольной улыбке Марго, верилось меньше всего.       — Это Птица оставил? — вдруг спросила Марго, указывая в сторону. А Сергей и не заметил: лишь сейчас увидел оставленный на прикроватной тумбочке бутылек с неизвестным содержимым, который уж точно не оставлял ни батюшка, ни врач. Нахмурился. Птица правда не показывался несколько дней, заставил беспокоиться — но сделать с этим Сергей ничего не мог, ни Константина Игоревича остановить, ни священника. Но не могло же случиться так, что…       — Да, скорее всего, он, — кивнул Сергей. — Понятия не имею, что это.       Он и забыл вскоре об этом, занятый волосами и одеждой; лишь переодевшись, вновь взглянул на себя в зеркало и неудовлетворенно поджал губы. Этот образ начал несколько надоедать.       Они вышли из дома, едва рассвело — но далее Сергей отпустил Марго обратно, проделав весь оставшийся путь до опушки и дальше, до места встречи, самому. Прохладно было — ночью прошел дождь, земля была сырой, в воздухе пахло свежей мокрой листвой и хвоей. Даже вездесущие комары пропали — Сергей не видел ни одного.       В лесу, если идти прямиком по тропе, было тихо и светло: солнце, только-только вышедшее из-за туч, прорезало ветви деревьев и тепло чувствовалось на плечах и спине. Было спокойно, вдалеке пели птицы, разливаясь с рассветом — а потом Сергей увидел Олега.       Он стоял в назначенном месте, в этот раз без волка, один, привалившись спиной к дереву. Нервничал — это было видно слишком хорошо даже на расстоянии. Лишь завидев Сережу вдалеке, он замер и теперь не смотрел никуда больше, кроме как на него.       А Сергей не мог — как не мог и слова вымолвить и признаться сразу, как подошел. Горло, как раньше, сковало страхом, диким и необузданным. Вспомнилось то равнодушие, с каким Олег смотрел на него настоящего, повторения этого не хотелось, а на призыв самому себе собраться внутри неприятно разлился порыв сбежать отсюда.       Олег не произнес ни слова. Молчали бы они так долго, Сергей даже взгляд боялся поднять; и все же нашел в себе силы начать:       — Здравствуй, барин. Зачем звал?       Затянувшееся молчание заставило нервно сжать юбку сарафана.       — Я думал, с ума схожу. А оно вон как оказалось, — без предисловий ошарашил его Олег и тем заставил вскинуть голову.       Взгляд у него, вопреки страшным ожиданиям, был теплый и ласковый — ни следа паники, испуга или равнодушия, наблюдавшихся ранее, не нашлось, сколь бы долго Сергей их не высматривал, не веря собственным глазам. И Олег улыбался — широко и весело улыбнулся вот сейчас, и сердце как удар пропустило, заставив задержать дыхание.       — Сережа, — сказал Олег, вышибая его насовсем. — Прав ведь я, да? Нет никакой Арсении.       — Я… — а сказать-то и было нечего. Вина нахлынула волной. — Я не хотел, я… прости, — залепетал было, и ноги подкосились, как Олег, на облегченном, счастливом выдохе перехватил его под руки и прижал к себе.       Так близко они еще не были — кроме того раза с поцелуем.       — Это не должно было зайти так далеко, прости меня, Олег, постой, я должен сказать, — Сергей быстро отстранился, рвано дыша. Пока есть запал, сделать это было необходимо. Хотел он сказать многое: спросить, противен ли он ему теперь, извиниться, в ноги рухнуть, поведать все от начала и до конца. Но Олег не позволил — вновь прижал к себе, не отпуская, и перебил:       — Не надо ничего говорить, что бы ты ни сделал, это меня к тебе привело, — мотнул он головой, и лишь потом, Сережа не знает, сколько прошло времени, пока он обнимал его крепко, Олег отстранился и посмотрел на него внимательно. — Ты сказал, что любишь меня, — сказал он с придыханием, неуверенно и ломко. — Только это скажи, это…       — Люблю, — ответил Сережа, и не сдержался.       Слезы потекли из глаз, как закономерный результат всего — выходя из дома, он был уверен, что расплачется; Олег растерянно моргнул и отшатнулся в испуге тут же — как и любого мужчину, его ошарашили и ввели в ступор слезы любимого человека.       — Любишь, — повторил Олег тихо. Сережа кивнул, шмыгая носом и жмурясь: вот, теперь Олег равнодушно скажет…       Этого не произошло — напротив, Олег лишь крепче прижал его к себе, зарываясь носом в макушку, зашептал (Сергей не сразу смог разобрать слова):       — Не понимал, что в тебе такого… а оно вон, что. Ты меня с первого взгляда пленил, я поверить не мог… А когда там, в имении, тебя увидел, сразу узнал, хоть ты и волосы перекрасил, сразу, и глаза твои, и веснушки, и родинки все на лице, и укус тот даже, — он усмехнулся, — от комара, на ладони. Люблю я тебя, Сережа, всем сердцем люблю, не гони ты снова, — меж тем поцелуи его с макушки сместились на мокрые щеки; Сережа всхлипнул снова и успокоился, мелко прикусывая губу в волнении.       В животе при фразе заколыхалось что-то — нежное, теплое и очень, очень приятное. Любит — одно только слово…       — Говорила мне Марго, что девицы тебе не милы, — сказал тихо, боясь нарушить голосом и репликой эту наступившую счастливую минуту. — И решили мы проверить, нет, ты дослушай, Олег, прошу, стыдно мне. Проверить тебя хотели, узнаешь ли, я сразу отказаться хотел, как тебя увидел, сразу полюбил, сразу так боязно стало! А уже поздно было, не хотел ничего заканчивать.       — Сережа, — повторил Олег, словно нравилось ему произносить это имя снова и снова. — Сереж, — и вот опять. Он наклонился, погладил мягкими, ласковыми ладонями щеки, приблизился так, что ближе некуда. — Ничего, ничего, об этом еще поговорим, ладно? Можно мне… пожалуйста?       — Я боялся, что противен тебе стану, думал, что ты во мне только… ее и видишь, — не смог закончить Сережа. — А ты… все равно прости, Олег! Не отступлю, пока не скажешь.       — Поцелуешь — прощу, — сказал ему Олег и тем вновь сбил с толку теплой волной внутри.       Сережа не стал медлить и подался вперед, вставая на цыпочки — Олег был выше, но сразу поймал в новые объятия.       Этот поцелуй, в отличие от первого, неожиданного и быстрого, был в сто раз приятнее — хотя и тогда ноги подкашивались, а сердце собиралось выпрыгнуть из груди и пуститься вскачь. Сейчас, трепетно и нежно касаясь губами его губ, Сергей страха не испытывал — как никогда ясны стали все вопросы, терзавшие его душу и топившие в темной воде. Олег обнял крепче; почувствовались на талии приятные прикосновения больших рук, тепло на спине, но более всего Сергея занимало сейчас его лицо. С горячих губ он перешел на щеки, коротко прижимаясь, тычась носом, как котенок — и лишь крепче прижался, обвивая руками за шею. Не хотел он его отпускать, уж точно не сейчас, когда наконец было можно и не страшила перспектива навлечь на себя чужой гнев. Так, целуя мягко и едва ощутимо, щекотя дыханием и прикосновениями, Сережа мог бы простоять куда дольше. В теплой хватке рук, в надежном, сильном объятии перестал быть страшен и дождь с ветром, и другие невзгоды.       Олег рвано, недовольно выдохнув вскоре, не выдержал — слишком долго ведь сам ждал и хотел — и подался вперед, целуя в губы настойчивее.       Тут Сережу ждало новое открытие. Мокрые прикосновения языка, втолкнувшегося в рот, заставили издать удивленный, незнакомый ему звук из собственного нутра, а когда Олег углубил его, крепче вжимаясь в тело неожиданно тяжело и так сильно… Внутри тепло превратилось в жар, приятный, покалывающий на кончиках пальцев. Он затруднял возможность дышать, внизу живота закололо и скрутилось в спазме; стыдливо покраснев, Сергей сжал пальцами чужие плечи. Захотелось — так сильно, что фантазия эта замелькала перед глазами, пока Олег продолжил его целовать, яркими цветными картинками, от которых в паху стало тянуть. Еще минута такого, и Сережа точно задохнулся бы, опьяненный и обездвиженный.       Меж тем Олегов язык делал вещи удивительные — глубоко побывав внутри, Олег отстранился, дыша так же тяжело, как Сергей. Открывать глаза стало еще страшнее, лицо горело краской, что чувствовалось даже на шее; а Олег, не дав опомниться, уж к ней и склонялся. Стон — громкий, стыдливый и до ужаса развратный, Сережа такое только в книжках и читал, тех самых, принесенных Марго, украдкой и с ужасом — огласил их место, и Сергей испуганно захлопнул рот. Щекочущие шею, горячие губы целовали долго, деваться от прикосновений было некуда.       И вдруг — с дрожью в теле и подкосившимися коленками от нового такого поцелуя, Сергею вдруг стало кристально, как родниковая вода, ясно одно: Олег старше и опытней, он определенно знает, что…       Господи, помилуй. Только бы об этом никто не узнал.       — Держись, Сережа, — подхватывает Олег его за талию, и шепот его хриплый вблизи уха послал миллиард мурашек по телу. — Я тебя держу, — добавил он вдруг, разворачивая — и следом Сережа почувствовал твердость ствола дерева за спиной. Прижатому теперь, удерживаемому на ногах сильными руками, сопротивляться ему, чтобы договорить, уже и не хотелось. Олег целовал его шею, сминал, жадно и голодно, ткань сарафана, переходил губами на другую сторону и продолжал сладкую, но нестерпимую пытку; молчать стало так невмоготу, что Сережа жалобно потянул его за плечи.       — Олег, давай… давай не здесь, тут… я… — и говорить сложно было, от каждого слова — одышка, как от долгого бега. Перед глазами перестали плясать звезды, только лишь Олег поднял взгляд, но и тогда Сережа прикусил губу, сдерживая стон: до того взор его был диким и обожающим.       — Не боишься ты меня, Сереж? — спросил он, остужая немного пыл. Руки его теперь гладили спину мягко, успокаивая; Сергей замотал головой и запустил ладонь в чужие волосы. Ахнул: надо же, какие приятные.       А чужая реакция оказалась приятней во сто крат: Олег замер и блаженно улыбнулся, чуть ли глаза не закатил от удовольствия. Очень быстро, конечно, вернул самообладание, но подался вперед прямо за ласкающей рукой.       — Как же мне тебя бояться, когда ты такой, — мурлыкнул Сережа в ответ, коротко целуя и отстраняясь. С минуту придя в себя, он смог, наконец, спокойно и уверенно держаться на ногах; по крайней мере, до нового места, куда собирался привести их Сергей, было рукой подать, и он дойти был должен.       Останавливались они часто: не терпел ни Олег теперь, ни Сережа — оба не в силах были остановиться ласкать губы и руки друг друга. В какой момент Сережа остался без всех заколок в волосах, не заметил даже, запомнил только горячее-горячее дыхание и губы, целующие макушку. «Красивые» — шептал ему Олег, тягуче долго целуя, — «Как солнце, ты весь как солнце, Сережа».       До поля они добрались не скоро из-за этих остановок, солнце к тому времени успело подняться, став тепло озарять все вокруг; высокая трава практически сразу скрыла от посторонних глаз, стоило только зайти в нее и опуститься, не разрывая объятий, на землю. Место оказалось невероятным. В теньке, под раскидистыми ветвями дерева, скрываемые травой и в окружении сотен цветов, желание целовать Олега разгорелось еще сильнее, чем прежде; счастье, которое Сергей, как считал, не заслужил, было рядом, только руку протяни.       Сергей ухватился за него и не отпускал.       Олег снова его поцеловал, стоило им добраться до места — сразу так же, тягуче медленно, обнимая крепко и прижимаясь всем телом, долго, долго не отпуская, пока все дыхание из легких не вышло. Сережа еще не приучился дышать одновременно с поцелуем — ведь каждый из них вводил в оцепенение и дрожь. Коротко говорили они, да больше были заняты делом: сил терпеть ни секунды дольше не оставалось ни у одного.       Олег неуверенно остановился, замерев перед тем, как потянуть юбку сарафана наверх, тогда как сам уже снял с себя верх и подложил им обоим, чтобы сидеть не на голой земле. Сережа только и наблюдал, как перекатываются литые, сильные мышцы под тонкой просвечивающей льняной рубахой и как хочется поскорее, стыдливо и грешно, снять и ее. Покачал головой он и сам потянул мешающий сарафан, теперь уже никогда более не нужный, в сторону — и только сейчас с неудовольствием вспомнил про штаны. Олег взглянул на них и расхохотался, до того тепло, что сердце затопила нежность.       Ложе из падающей одежды вскоре пополнили и они — но Сергею не стыдно было ни капли обнажаться перед Олегом.       Солнце играло у него в темных волосах, сам Олег засматривался подолгу на Сергеевы, расчесывая пальцами и ласково убирая, чтобы ненароком не задеть локтем или рукой. Перестало иметь значение все, кроме того, что находилось рядом — живое, с бешено бьющимся от любви сердцем, льнущее к рукам за лаской. Сережа не знал, что может любить так сильно, желая, чтобы никогда этот момент не заканчивался.       И снова горячее затопило, лишив весь разум мыслей, заполнив взамен туманом — когда Олег, хрипло шепча в алое ушко «не бойся», перевернул его и навис сверху, гладя, ощупывая отсутствующие теперь границы и целуя… буквально везде. Сергей плавился — под каждым из сотен поцелуев на усыпанной веснушками бледной коже, по каждому движению Олега, все опускающегося ниже — и звуков он тоже больше не сдерживал, издавая то громкий, протяжный стон (Олег тогда коснулся алых сосков да вобрал в рот, и наслаждение, яркое и такое сильное, затопило с головой), то жалкое просящее поскуливание. Стоило Олегу коснуться там, внизу, там, где даже Сережа себя сам не касался, боялся, хотел, но так боялся — этой нежностью и горячим желанием пронзило так, что долго он не продержался — всхлипнул, дрожа, и вскоре затих, дыша шумно.       Так сильно, так ярко, так, что ноги отказались свестись, когда он попытался — и до чего же нежно Олег целовал его после, осыпая комплиментами и успокаивающими поглаживаниями.       На этом все не закончилось — лишь придя в себя, Сережа потянул Олега к себе, поцеловал требовательно, обвивая руками шею. Олег охнул, чуть не навалившись на тонкое тело, чуть не прижав крепко к земле — и ответил, ведь сам все горел без возможности этот жар снять.       — Хочу сделать и тебе… не знаю, как, Олеж, помоги, — хныкнул Сережа, поднимаясь на локтях.       В спину все это время из-под сарафана что-то упиралось неприятно, но он не обращал на это внимания, занятый вовсе другим. Теперь, не глядя, попытался смахнуть в сторону, и с удивлением обнаружил выпавший из кармана бутылек, тот самый, утренний, что Птица подсунул, а Марго, вероятно, и подложила незаметно… Округлив глаза, Сережа с нарастающим вновь жаром в груди наконец рассмотреть бутылек вблизи и понял, что это было ничем иным, как маслом, тягучим и густым, и они с Олегом долго смотрели на него, пока в голове складывалась невероятная, тягуче жаркая и постыдная картина.       — Сереж, откуда у тебя… — Но Сергей перебил его поцелуем, не дав договорить, и потянулся к его завязкам на рубашке.       — Потом объясню обязательно, Олег, ты же… ты же хочешь? — Говорить, а тем более обсуждать трепетное «это» вслух более подробно он не мог: и так зарделся как маков цвет. Олег кивнул — желание в нем не имело сомнений, вот только…       — Сереж, погоди, ты уверен? — а сам взглядом горел, как лихорадочный, и целовал, целовал после согласия так долго и благодарно, что ясно: рад, думал об этом так же, как и Сережа, долго, мечтал, желал его, всего его желал, как своего супруга, как…       Звук открытой склянки был незаметен Сергею, увлеченному долгим поцелуем. Боялся он, как ни крути: только читал, не имея никакого опыта, абсолютно невинный и чистый. Впустить Олега — нет, не в этом был страх, страх был сделать самому что неправильное. Впустить Олега хотелось, грезилось во снах и самых постыдных, тайных желаниях — и вот оно исполнилось так быстро, так ярко и в лучшем своем виде.       Тяжесть тела, навалившегося сверху, была вовсе не неприятна — напротив, Сергей под ним изнывал, сначала долго, долго собирался и мирился со стыдом, перед тем как покорно развести ноги полностью обнаженным. Чужой восхищенный взгляд служил знаком — все хорошо, стыдиться нечего, вы уже помолвлены перед самими собой, и от действий Олега, таких точных и уверенных, от которых так сладко тянет внизу, будет только хорошо. Расслаблял Олег его долго, поцелуями, ласковыми прозвищами в горящее ушко, пальцами проходился по изнывающей коже все ниже и ниже, пока не дошел до внутренней стороны бедер.       Тогда Сережу затопило. Смотреть на то, что Олег с ним творит, было совершенно невозможно — и он отвернулся, закрыл глаза, только крепко сжимая пальцами чужие плечи, держась, чтобы не свести в смущении ноги; все, что мог — это лишь бесконечно целовать и просить о большем. Через несколько минут стало нестерпимо жечь — много, много было одних только пальцев, ощущающихся внутри так хорошо и одновременно слишком ярко, до высокого гортанного стона и слез от заполонивших эмоций. Им даже пришлось перерыв делать — Сереже и правда было слишком много ощущений, но прекращать он не хотел, а Олег… судя по его взгляду, он сдерживался, чтобы не сорваться — и осознание этой истины потребовало еще нескольких минут, чтобы успокоить заколотившееся в возбуждении сердце.       Пришлось успокаиваться, правда — пальцы растягивали, двигались и терли, попадали в точку внутри так хорошо и приятно, но одной мысли, что — Олег — ими, своими чертовски длинными пальцами — внутри него — и Сергея затрясло.       — Сейчас, сейчас, родной, все будет хорошо, — шептал Олег в приоткрытые губы, а когда сил терпеть уже не было, Сережа почувствовал: три пальца покинули нутро и на их месте, на месте горячих и распирающих, почувствовалась пустота, от которой он захныкал и подался бедрами вперед.       Олега и самого трясло — от едва сдерживаемого желания, от сводящего все внизу горячего чувства, от того, каким Сережа предстал перед ним и насколько же сладок был долгожданный момент, когда они, наконец, смогли слиться воедино.       Сергей не мог дышать с несколько секунд: он рвано, высоко вдохнул и замолк, приоткрыв рот в немом стоне, стоило Олегу мягко толкнуться вперед, ощущая и узость, и бархатность стенок внутри. Сам не сдержался и простонал, по-животному прорычал ему на ухо, едва остановившись для короткой передышки, и двинулся дальше, когда дождался Сережиного нетерпеливого кивка.       Следом он застонал, срывая голос, выгнулся в пояснице, тонкий и гибкий, как тростиночка — Олег движений тогда не остановил и, напротив, начал медленно толкаться в податливую, горячую узость. Перед глазами заплясали искры, каждым своим толчком Олег, такой большой, боже, какой он большой — попадал по точке внутри, и целовал, целовал, ловя губами крики и всхлипы.       Мелко, но все усиливая, ускоряя вскоре темп, как стало можно, переплетая крепко пальцы и замирая так, давая отдых им обоим, Олег не давал дышать, не давал ответить, сделать что-то самому — но Олег и не требовал, он хотел сделать так, как делал, и потому, перестав думать, Сережа отдался полностью. Будет у него его возможность сделать что-то самому, шептал ему Олег, будет — и Сергей поверил, теряя сознание от переизбытка чувств и эмоций, от горящего, волной прошибающего внизу, от саднящего от криков горла.       Любит, шептал Сережа в забытьи после вспышки сильнее, чем в прошлый раз. Так он его любит — так хочет быть его, только его, целиком и полностью, как несколькими минутами ранее. Олег, такой большой, сильный, красивый — и добрый, умный, обаятельный… эпитетов много, но все они для Сережи — лишь про него и ни про кого другого.       После, когда ветерок начал неприятно холодить остывшие от горячки тела, Олег обнял Сережу. Все продолжил ласково шептать, не останавливаясь, скоро и сам охрип, как и Сергей — а потом накрыл его, помог переодеться, отдал собственную рубашку, наскоро вытершись обрезком ненужной теперь ткани и не прекратив при этом поцелуев.       Сергей не отпустил его от себя, даже когда им стоило бы расстаться — позвал с собой, к себе, не хочет больше так, украдкой и прячась от родных. Признаться они пока не смогли бы — Сергей не тешился пустой надеждой — потом, может быть, когда-нибудь через долгие годы или в совсем другом времени…       А может, будет повод и в скором — но пока молчать и прятать доброго друга, ставшего самым любимым, он не хотел.       Дело близилось к полудню, когда они вернулись — то, что так долго пробыли… вместе, Сергей с удивлением понял лишь, вернувшись в собственные покои и затолкав туда тайком Олега. Попросив Марго предупредить, чтобы слуги натаскали воды, они остались вновь одни, несдержанно целуясь, теперь ласково, смакуя каждый из поцелуев.       — Так, может, объяснишь… — подал голос Олег, мягкими, нежными касаниями выводя круги на Сережином боку. Сонные, они оба уже не хотели ничего, только пролежать бы так, не вставая, до самого вечера. — Откуда масло? Неужели…       Сережа покраснел и, помотав головой, спрятал лицо под волосами. Говорить ему было нечего: позже, не сейчас, расскажет ему всю правду, тем более, все остальное обсудить они уже успели по дороге домой. Олег обиды не держал вовсе, благодарил только за их встречу — шутки шутками, но когда дело разворачивается вот так, ни о какой печали и речи быть не может, как и о вине, которая спала сразу под взглядом карих глаз. Спрашивал все Олег, не больно ли ему — Сергей отвечал, что нет, только тянет сладко и тягуче, и отказывался признавать иное.       Пока они вновь, не удержавшись, целовались, краем уха Сережа услышал — где-то высоко, над потолком, на чердаке, с грохотом зазвенели ведра, раздался громкий, довольный смех. Олег было дернулся, но Сережа удержал его и улыбнулся довольно в поцелуй, обещавшись потом сказать Марго налить Птице самую большую миску молока.       Развязка этой истории читателю и без того ясна.