Бессилие

***

Шура сидел в уголке в бомбоубежище, обхватив руками голову, которая раскалывалась от невыносимой боли. Где-то наверху слышались взрывы. И самое страшное, что ты ничего не можешь с этим сделать. Даже если ты бессмертный. У Александра сердце болело за каждый, даже самый маленький дом, за каждого погибшего от голода или обстрелов человека. Сейчас Невский впервые за всё это время всерьёз задумался о смерти. «Как умирают города? — размышлял он. — И главное когда? Тогда, когда рушится последнее здание или погибает последний житель? Что со мной будет, если я вдруг не выдержу?» Он тут же начал отгонять эти мысли, но они всё равно просачивались в его подсознание. Несмотря на то, что Ленинград старался верить в своё спасение, силы по капле выходили из него. Он чувствовал, будто тает и всё меньше и меньше невидимых ниточек связывают его с родной землёй.

***

Невский снова пропустил день и не сходил с утра за пайком. Забыл. Перед глазами маячила мутная пелена. Александр сидел за столом и тщетно пытался написать письмо углём. Руки нещадно тряслись, смазывая неровные строчки. Да и что писать, Шура на самом деле уже не знал. Он считал, что жаловаться не стоит. Миша ведь где-то там ждёт его письма, волнуется, а ещё больше тревожить его своими переживаниями и вестями о разрушениях и трупах в городе не хотелось. В итоге Ленинград в полуобморочном состоянии нацарапал короткую записку: «Миша. Я справлюсь. Обещаю. Жду. Люблю. P.S. Мне одиноко. Скучаю. АН» Сил идти на почту не было. Потом отправит, когда полегче станет. Но когда ему будет легче? Шура с трудом поднялся со стула и пошатываясь побрёл к книжному шкафу. Первое, что попалось ему под руку — сборник стихов Пушкина. Невский с упоением вдохнул запах страниц, задержался взглядом на проникновенных строчках, а затем кинул книгу в печку. Иного топлива не осталось. Огонь пожирал страницы и твёрдую обложку. А душу Ленинграда сковывал непробиваемый лёд безразличия ко всему.

***

Москве хотелось рвать, метать, убивать, мстить всем, кто был причастен к блокаде. Больше всего его выводило из себя собственное бессилие. Но Михаил понимал: если он сейчас расклеится, то некому будет поддержать Невского в эти трудные дни, месяцы, годы. Кольцо вокруг Ленинграда замкнулось два года назад. Больше двух лет Миша не видел Александра, не обнимал его, не смотрел в свинцовые глаза и не перебирал пальцами каштановые кудри. А тем временем записки от Шуры становились всё короче и неразборчивее. Порой по несколько минут приходилось вчитываться в скачущие буквы, чтобы понять написанное. И это сильно тревожило Московского. Видать совсем всё плохо, если Невский уже не мог выводить аккуратные буквы с закорючками и затейливыми росчерками, как он всегда любил делать, и отправлял всего несколько слов о себе. Михаил постоянно спрашивал у всех, у кого только мог, какова сейчас обстановка в Ленинграде. Ему отвечали одно и то же: «Плачевная, но город пока стоит». Главное, что стоит, а с остальным Миша обязательно разберётся. «Жди меня, — писал он возлюбленному, — скоро всё это закончится». Признаться, он уже и сам переставал верить в это «скоро».

***

Миша отключился прямо в своём кабинете. Работа и тревога совсем погребли его под собой, вот и уснул, положив голову на сложенные на столе руки. Пробудился он от громких возгласов и стуков в дверь. К нему заглянул один из генералов и радостно возвестил: — Михаил Юрьевич, представляете, блокаду сняли! Московский вскочил со стула. Он просветлевшими глазами посмотрел на вошедшего и не веря спросил: — Сняли? Совсем? — Полностью, город освободили! Ура! «Еду, — тут же решил Москва. — И пусть начальство только попробует меня не пустить!» На удивление, проблем не возникло. Следующим утром он уже был в Ленинграде.

***

Миша шёл и ужасался тому, что видел. Повсюду были разрушенные здания, обломки которых лежали на тротуарах и мешали пройти. В слепых разбитых окнах завывал ледяной северный ветер, пронизывавший насквозь. Михаил поплотнее запахнул солдатскую шинель и двинулся дальше. А ленинградцы… Сгорбленные, они плелись по улицам, будто похоронным маршем, не оглядываясь по сторонам. Люди сосредоточились только на своих конкретных целях и на том, чтобы не сбить дыхание. До остального им не было дела. А их лица… Москва много с чем сталкивался за свою долгую жизнь, но таких осунувшихся измученных лиц с впавшими тоскливыми глазами не встречал никогда. Московский теперь отчётливо понимал, в каком состоянии сейчас Александр и боялся увидеть его таким. Но ещё больше он хотел обнять его, прижать к себе и согреть своим теплом. Он нажал на ручку двери. Она оказалась открыта. — Шура? — настороженно произнёс Московский. В квартире стояла гробовая тишина. Даже буржуйка не была затоплена, отчего холод ощущался почти так же остро, как и на улице. — Это я! — чуть повысил голос Миша. Ответа не последовало. Он прошёл в спальню. Там на прогнувшемся матрасе под засаленным одеялом лежал Ленинград и безучастно глядел в одну точку, не двигаясь. Михаил выдохнул, сел перед ним на колени, взял за руку и прошептал: — Шурочка… Тот медленно повернул голову к Мише и сначала безжизненно уставился на него, не узнавая. Потом он едва слышно сказал: — Ты мне снишься. — Нет, я реален, я здесь, с тобой. В лице Александра что-то промелькнуло. Оно больше не выглядело таким безразличным. — Боже мой… — он шумно втянул воздух и потерял сознание. Москва прекрасно понимал, каким он увидит Невского, но всё равно ему было больно смотреть в потухшие серые глаза, в которых даже тоски не осталось, только вязкая тяжёлая усталость, на Шурины впалые щёки, потрескавшиеся губы и длинные жидкие волосы. А какие у него тонкие руки! Мишины крупные ладони казались совсем огромными рядом с его пальцами и запястьями, обтянутыми бледной, почти белой кожей. Ленинград вскоре очнулся. Московский осторожно прижался к нему и шепнул на ухо: — Я так рад тебя видеть, зорюшка. — И я, — с трудом сосредоточив взгляд на Михаиле, промолвил тот. «Надо перевезти его в столицу, — подумал Миша. — Там врачи о нём лучше позаботятся». — Давай хоть буржуйку затопим? — предложил он. — А то у тебя так холодно, мёрзнешь лежишь. — Возьми пару книг из шкафа и кинь в печку. — Но книги… Ты же их так любишь! — Другого топлива нет. Даже такой недолгий разговор полностью истощил Александра и отнял крупицы сил, ещё остававшиеся у него. Он крепко уснул, положив голову Мише на грудь, который уже растопил буржуйку и лёг рядом. Да, нелегко, да, больно, но они справятся вместе.

***

Прошло уже несколько месяцев с тех пор как Шуру перевезли в Москву и поместили в элитную столичную больницу, но лучше ему так и не становилось. Врачи предупреждали, что восстановление после такого истощения будет долгим и трудным, но Ленинград всё никак не мог вернуться к жизни. Его поражало Мишино упрямство, с которым он порой спорил с докторами, его постоянная поддержка и слова о том, что всё обязательно будет хорошо. А Невский всё чаще улетал в свои мысли и больные фантазии и всё меньше реагировал на окружающих. Вот и сейчас Михаил сидел на кровати рядышком с Шурой, гладил его по голове и полушёпотом мечтал о том, как его выпишут, закончится война, и они начнут новую счастливую жизнь. — Стану каждую неделю к тебе приезжать, — обещал Москва. — Будем много обниматься и гулять. Вот увидишь, всё станет лучше, чем было раньше. Веришь мне? Александр кивал и глядел в пространство пустыми глазами, вполуха слушая Московского, который всё говорил и говорил. Звук его голоса успокаивал, помогал заземлиться и хотя бы ненадолго перестать переживать заново недавний кошмар. Внезапно Невский обречённо сказал: — Ничего уже не будет, Миша. — Почему? — опешил тот. — Ты не веришь в своё выздоровление? — Сам посуди: я уже который месяц тут лежу и не заметил никаких улучшений. Честно, мне только хуже становится. Не могу встать, не могу есть… — Врачи говорили, что ты будешь долго восстанавливаться. Всё произойдёт не сразу, а постепенно. Неужели ты хочешь перестать бороться? — Я уже сам не знаю, чего я хочу. Но на борьбу у меня не осталось сил. Александр чуть повернулся к Михаилу и посмотрел в его встревоженные потемневшие глаза. — Миш… А как умирают города? — задумчиво произнёс Невский. — Ты почему спрашиваешь? — Хочу знать, что со мной станет. Понять, как это происходит. — Шура!.. — побледнел тот. — Ответь. — Я сам не знаю, — Московский крепко прижал Ленинград к себе и почувствовал, что у того сердце еле-еле бьётся, тихо и с перебоями. Он взял Невского за руку. Его ладони всегда были прохладными, но теперь оледенели совсем. И Москва всё понял. Шура обнял Мишу, поглядел на него и запинаясь прошептал: — Я умираю. Единственное, что я хочу сейчас сказать — спасибо тебе за всё, что делал для меня. Я тебя люблю. Его голос прозвучал словно слабое дуновение ветра, которое лишь слегка потревожило листья деревьев, не оставив ничего после себя. Михаил вздрогнул и посмотрел в измученные, но такие родные серые глаза. В груди что-то разрывалось, душило его. Опять бессилие. Самое отвратительное что только может быть на свете. — И я тебя, — наконец ответил он, стараясь, чтобы его голос не задрожал. Не получилось. После недолгого молчания Александр попросил: — Передай близким, что я их люблю. И ещё: я завещаю свой город Денису. Московский стиснул зубы. Невыносимо было слышать такие слова. Больно. Тяжело. Душно. Каждое из них словно хлестало его по спине. Ленинград уронил голову на плечо Михаила. Его дыхание постепенно становилось всё тише и тише, а затем исчезло вовсе. Так странно — только что Шура разговаривал, а теперь он не заговорит уже никогда. Миша обнимал холодное бездыханное тело и рыдал в голос. Так он не плакал уже давно. Хотя скорее даже никогда. Он потерял самого близкого человека. Того, кто знал его лучше всех.