Природа берёт своё

      Проходили дни: такие же одинаковые, как и раньше, но теперь непременно начинающиеся взмахом призрачного ножа, который ранил сердце Джейн, стоило ей только открыть глаза утром. Отец – пусть он и любил свою дочь искренне – был всецело поглощён новым блестящим открытием, а потому не обращал внимания на то, что творилось за пределами изучаемой области, и не мог заметить, какими тусклыми стали глаза его девочки. Разумеется, поделись она своими терзаниями, папа охотно поддержал бы её, забыв обо всех интересах, чтобы вернуть маленькой Дженни душевное спокойствие. Но она ни за что не позволила бы себе расстроить отца, заставить его переживать вместе с ней отчаяние, до которого подчас доходило остывшее сердце. Хотя бы потому, что это слишком эгоистический повод оторвать профессора от его исследований, которым он, не раздумывая, посвящал свою жизнь.       Тарзан ощущал перемену настроения возлюбленной, отчего тревожно поглядывал на неё и подсознательно увеличивал внимание и заботу, не понимая, почему от этого Джейн ещё больше мрачнеет. Она легко читала его мысли, потому что воспитанный дикой природой человек не был способен на лицемерие, а в сущности слишком прост, чтобы действиями и выражениями выказывать многозначность.       Джейн казалось, что она попала в порочный круг, мечась между угасавшим пламенем уже не любви, но даже доброго отношения, что предполагало вскоре полное равнодушие, – и муками совести, неподъёмным грузом вины за свой обман и за своё отторжение, которого Тарзан не заслуживал.       Единственным способом ненадолго отвлечься от конфликта чувств, широко разворачивающегося на душевном полигоне, было посещение портовой территории, где можно было как минимум еженедельно наблюдать новые лица: мимолётные, но глубоко пронизанные духом отринутой раньше и соблазнительной теперь прошлой жизни. Джейн отмечала про себя, – подводя итоги каждого бесцельно прожитого дня, – что слишком зачастила сюда в качестве просто болтливой местной жительницы; действительно, она чувствовала подъём энергии от общения с туристами, словно по частичкам возвращая утраченное. И снова смех получался звонким, и жизнь возвращала ненадолго яркость красок. Ненадолго: когда нужно было идти домой и видеть участливое лицо мужа, ей становилось противно и хотелось кричать от досады.       Джейн совершила чудовищную ошибку, отдавшись телом и душой первой влюблённости, не предполагающей всякой критичности. Юной и оттого романтической натуре кажется, что брак, заключённый на фундаменте пылкой страсти, никогда не разрушится и даже не треснет; а между тем реальность постепенно сжимает в тиски, приводя незрелую пару к безобидному расставанию. Часто так и происходит: юноша и девушка, слишком молодые и наивные для серьёзных отношений, взрослеют и осознают непрочность сотворённых ими уз. Но если Джейн, перегорев, могла посмотреть на закономерное будущее их семьи отстранённо, Тарзан оставался верным своей страсти и притом неспособен трезво мыслить ввиду своей неразвитости по сравнению с людьми, выросшими в человеческом обществе. Он просто не мог видеть несостоятельность их брака, абсолютно уверенный в том, что только смерть разлучит их. И если он и переживал по поводу подавленного настроения любимой женщины, то не мог и помыслить о характере её терзаний. И отчётливо видя всё это, Джейн готова была рвать на себе волосы от чувства вины за поспешность принятия решений…       В этот день к семи часам вечера на расчищенной и подготовленной по случаю особо торжественного события портовой площадке должен был пройти бал-маскарад; и Джейн не собиралась пропускать мероприятие. Согласно слухам, поводом стало прибытие к торговому магнату Дюмону одного очень влиятельного человека; и шикарный приём казался необходимостью, которая позволила бы увеличить шансы на благоприятный исход переговоров. Джейн не особенно интересовали подробности – экономика никогда не была её сильной стороной, зато захватил внимание факт проведения торжества. Конечно, Джейн и её муж были приглашены в порядке первоочерёдных гостей, а потому она со всей уверенностью готовила наряд для выхода в свет; давно убранные в глубь ящиков платья, давно ещё купленные у месье Дюмона, были решительно выдворены и ожидали своей участи.       Джейн пришла в голову довольно забавная, но показавшаяся вполне логичной идея сделать маску в туземном стиле; и теперь она колдовала над природными материалами, создавая умелыми руками то, что должно запомниться гостям. Она сидела на полу, поглощённая занятием; вокруг были разбросаны ленты, кусочки коры и затёртые монеты, а перед глазами лежал безупречно выполненный на белом ватмане эскиз будущего произведения искусства. Работа оказалась настолько увлекательной, что тяжёлые мысли практически совсем отошли, уступая место предвкушению веселья. Единственное, что отравляло беззаботное настроение, так это необходимость брать с собой Тарзана. Но это было не такой уж существенной проблемой, на самом деле…       Муж заглянул в комнату и весь застыл; Джейн, стрельнув глазами в его сторону, заметила его немой вопрос. Но скоро вопрос этот выразился в словах, ведь Тарзан не был способен держать в себе никакие чувства:       – Что ты делаешь?       Джейн украдкой вздохнула.       – Месье Дюмон устраивает бал, мы приглашены. Я готовлю костюм.       Тарзан подскочил к рукоделию Джейн, и та рефлекторно прижала к себе недоделанную маску, хотя сразу же устыдилась такого поведения. Похоже, супруг ничего не заметил, с любопытством зверя рассматривая эскиз, разве что не принюхиваясь.       – Почему устраивает? – серьёзно поинтересовался он.       – Приезжает какая-то важная особа… – отмахнулась Джейн.       – Почему ты не сказала?       – Я подумала, что ты не согласишься, – нарочито небрежно говорила она, но сердце колотилось, и каждое сказанное слово вкалывало в него по иголке. – Там будут танцы, всякое такое… Конечно, я бы очень хотела, чтобы мы были вместе, но ты же не любишь такие вещи. А для меня это всё так знакомо, – нервно хохотнула Джейн.       Тарзан присел на корточки и почесал затылок. Его сальные пряди показались неприятными, хотя ещё недавно были органичной деталью его образа, покорившего с первого взгляда.       – Ты права, не для меня это, – наконец сказал он, нахмурив брови. – Ты ведь не обижаешься, что я такой?       Тарзан и не догадывался, что от этих слов у неё отлегло от сердца. Джейн стало до слёз стыдно, но она сумела натянуть непринуждённую улыбку. Он просто не заслуживает такого отношения, но сердцу не прикажешь, да ведь? Джейн повторяла эту избитую фразу, как молитву, единственно способную утешить.       – Конечно нет, глупый.       В подтверждение своих слов она придвинулась к нему и приложилась к губам в привычном выражении любви; Джейн уже собиралась отстраниться, но Тарзан не прекращал поцелуя, теперь наваливаясь на неё. На душе стало мрачно: какой неподходящий момент! Чтобы выглядеть пылкой любовницей, нужен был особый настрой; а к спонтанному коитусу она была совершенно не готова. Но отказ мужу в его желании после такого разговора мог носить некоторый подтекст с возможностью неправильной трактовки. И надеясь, что ничем не выдаст своего отвращения, Джейн покорилась Тарзану.       …Сгущались сумерки, сообщая синеву окружающему воздуху. Джейн, приподняв полы платья в привычном для леди жесте, спешила к берегу моря; к поясу была привязана деревянная маска, расписанная под камуфляж аборигена и местами украшенная диковинными пёрышками. Портовая территория освещалась фонарями в разноцветных абажурах, из-за чего по дощатому полу прыгали весёлые блики. Подтягивались люди, и уже были видны экстравагантные одеяния некоторых гостей. Джейн подошла к хмурым охранникам-вышибалам, которые досматривали пришедших.       – Джейн Портер, я жена Тарзана, – сказала она нетерпеливо.       Мужчины нарочито пристально смерили её взглядами, полными пренебрежения, но вход разрешили: в конце концов, она ведь местная знаменитость. Как можно её не узнать?       Скорее, не терять времени. Джейн, впорхнувшая в океан празднества, успела отметить ярко-красную морду дракона азиатского типажа, а после совсем растворилась в пёстром круговороте, чтобы оставить позади проблемы сердечного выбора. И на душе вскоре воцарился покой. Второпях нацепив на нос поделку, она поплыла внутрь здания фактории, где устраивался фуршет, чтобы отведать угощений.       Облокотившись на стойку, ставшую на время мероприятия баром, месье Дюмон сдержанно беседовал с виновником торжества, потягивая искрящееся шампанское. Господин гость и его супруга не зацепили Джейн, показались какими-то серыми – обыкновенными. Наверняка такими и должны быть представители настоящей власти: скромными, но скрывающими за этой скромностью безмерную силу. А может, их блёклость была заслугой запоминающегося образа месье Дюмона. Ведь и остальные гости, выбравшие реквизит для пропуска на бал явно наспех, без особенного вкуса, потому тоже словно слились с антуражем, уступив место хозяину мероприятия.       Он представлял петуха – национальный символ Франции, откуда Ренард Дюмон был родом. Чёрный в общем костюм элегантно перемежался с бордовыми вставками, полосами и бордовыми же перчатками, галстуком и туфлями; верхнюю часть лица скрывала кроваво-красная пластина, однотонность которой обогащали золотистые узоры, похожие на замысловатые вензеля. Петушиные перья насыщенных оттенков, каких не встретишь у вывалявшихся в пыли дворовых кочетов, обрамляли маску пышным венцом. Под мышками его пиджака тоже были перья, и когда он приподнимал руку, импровизированное крыло переливалось на свету.       У Джейн почему-то защемило сердце от вида Дюмона. Она не сразу поняла, в чём же дело, но вскоре до неё дошло: маскарад напоминал о той ночи спасения Тарзана от казни: она смотрела на блистающего костюмом месье Дюмона, а видела рискующего собой авантюриста, использовавшего обычный театральный реквизит для спасения мужа возлюбленной.       – А вот и наша дикарка, – по-доброму подшутил он. – Где же Тарзан?       – Не захотел прийти, – Джейн заставила себя произнести это без запинки.       – Очень жаль.       Он стоял, легко улыбаясь и глядя на неё сквозь маску: возможно, скрытие лиц способствовало раскрепощению, иначе как объяснить, что сейчас Джейн чувствовала себя рядом с этим человеком совсем свободно, как с близким родственником?       Потом месье Дюмон подошёл к столу и взял изящный бокал, который протянул ей. Джейн, поблагодарив, приняла шампанское и поднесла ко рту. Пузырьки приятно щекотали губы, запах мягкого спиртного казался очень приятным. Она сама не заметила, как осушила бокал; и когда увидела, что Дюмон не отпил и половины, смутилась. Он засмеялся, а после – вернулся к гостям, с которыми должен был закончить деловой разговор; Джейн же, помедлив, взяла ещё бокал и принялась тянуть неспешно. Но вино было таким освежающим, а она уже больше года не вкушала алкоголя… Джейн не поняла, сколько выпила; разум её оставался чист, но по телу разлилась истома, приятная слабость. Она вынырнула опять на улицу, наблюдая за разноцветным вихрем танцующих: для такого случая был приглашён оркестр, который сейчас играл вальс. Джейн обожала вальсы; и теперь стояла, прислонившись спиной к стене и скромно сложив руки, слушая плаксивые голоса скрипок.       К ней снова подошёл Дюмон, появившись из дверного проёма как всегда неслышно, и легко тронул за руку.       – Не хотите станцевать, Джейн?       Разумеется, хотела; а выпитое вино только подстёгивало. Она кивнула и протянула руки; Дюмон повёл её на пристань, и они закружились в танце. Отлично умевшая двигаться в такт музыке Джейн чувствовала себя уверенно, и вскоре для неё не осталось ничего, кроме колера пятен, несущихся за спиной её кавалера. Щёки горели от горячившего алкоголя, никак нельзя было сдержать рвущийся смех, а в груди ощущалось странное покалывание: смутно знакомое чувство.       Не сразу она услышала испуганные возгласы людей вокруг, но Дюмон вдруг остановился, глядя куда-то поверх её головы, и в глазах его как будто читалась насмешка; однако за маской не разобрать. Джейн хотела быстро обернуться, однако опьянение наконец охватило в полной мере, и она невольно припала к груди месье Дюмона, а тот так же рефлекторно приобнял её. Она слышала, как стучит его сердце, и странное ощущение усиливалось; только затуманенный мозг не мог ещё дать ему объяснения.       Скоро Джейн всё-таки отстранилась; и вовремя, потому что смогла увидеть, как прорывается через сеть танцующих пар её муж – как всегда, в костюме Адама, прикрытом лишь набедренной повязкой. Она испуганно попятилась. Прорубив себе проход, Тарзан подскочил к Дюмону и вцепился в его пиджак; затем сорвал маску и бросил на землю. Обнажившееся лицо не выдавало ни малейшей помехи в самообладании в противовес несдержанному дикарю, на которого уставились все.       – Держись от неё подальше, – прорычал Тарзан.       На помощь поспевал один из вышибал и по совместительству телохранителей хозяина фактории; он подскочил к Тарзану и приставил дуло пистолета к его затылку. Дюмон холодно усмехнулся.       – Уже забыл, как я вытащил тебя из дерьма? – процедил он.       Тарзан грубо выпустил его и, оттолкнув телохранителя, на четвереньках побежал прочь.       – Простите за это, – бросила она Дюмону, догоняя мужа.       – Всё в порядке, – донеслось до неё.       Тарзан стоял, пригнувшись к земле и тяжело дыша от неподконтрольной злобы. И, конечно, ревности. Джейн знала, что всё дело в ревности; несмотря на то, что в той давней истории мужчина, бывший друг, действительно оказался опасен, как и предупреждал муж, – это всего лишь совпадение. Месье Дюмон не злодей, к тому же она его не любит и Тарзану известно, что никаких шансов у ненавистного им бизнесмена нет. Но ненавидеть его несправедливо: Дюмон действительно предотвратил катастрофу, а Тарзан взял и набросился на него, как бешеный зверь.       – Зачем ты так? – как можно более ласково сказала Джейн, хотя внутри всё клокотало, подходя к мужу и обнимая его за плечи.       – Не нужно с ним водиться, – хмуро ответил он, сжимая кулаки. – Это плохой человек, может причинить тебе вред.       – Он спас тебя, разве этого мало, чтобы…       – Он говорил то же самое! – вспылил Тарзан вдруг.       Джейн опешила от прорвавшейся реплики и справедливо залилась краской гнева. Возможно ли дальше терпеть бессмысленные сцены ревности и ребяческого чувства собственности? Эти качества всегда были в Тарзане, просто любовь сглаживает углы; теперь чувства улетучились, и явственно обнажился примитивизм дикаря. В конце концов, разве исключено, что рано или поздно он выкинет что-нибудь нечеловеческое, неспособный совладать со своей животной стороной? Джейн это никогда не приходило в голову, а теперь она вдруг похолодела от мысли, что связала свою жизнь с ненадёжным существом.       Скорее всего, настоящих причин для опасения не имелось: Тарзан был человеколюбивым, наивным в своём идеализме; и ни намёка на возможную тёмную животную сущность. Он мог делать добро, не сознавая, что приносит в жертву нечто более важное; просто ввиду неразвитости эмоционального интеллекта. И Джейн поддерживала Тарзана во всём, умиляясь его искренности, которую редко можно встретить в людях. Папа был таким – совершенно бесхитростным, что наверняка наложило свой отпечаток на выбор сердца; известно же, что идеал мужчины девочке задаёт именно отец.       Однако сейчас было просто необходимо найти оправдание своего безразличия к мужу, чтобы ослабить давление груза вины, от которой она была неспособна избавиться цинично: всё-таки девушка из высшего общества, где мораль – пусть отчасти ханжеская – являлась неотъемлемым спутником цивилизованного человека. Джейн, конечно, была достаточно смелой для своего времени девушкой ввиду дерзкого от природы характера и вовсе не считала брак чем-то монолитным – пожизненным. Но в чём был виноват перед ней Тарзан, ничуть не изменивший своей заботливости и отваге за прожитый год? Собирая в мыслях плотной кучкой аргументы, Джейн дала волю эмоциям; хотя не будь алкоголя, наверняка она бы не решилась так неосторожно осадить Тарзана.       – Ты что, снова ревнуешь? Думаешь, я люблю этого… Дюмона?       – Я так не думаю, – замялся Тарзан.       И это замешательство не укрылось от её глаз, под воздействием спиртного увеличивавших всё происходящее в материальном и духовном мире необоснованно сильно.       – Конечно же! Ты опять начал… Опять…       – Прости, не прав, – стушевался Тарзан, видимо осознавая, что наступает на те же грабли во второй раз.       Но Джейн было не остановить; она вся горела, готовая едва ли не раскрыть все карты прямо здесь.       – Не хотел, но сделал! Распугал людей, испортил Дюмо… мне испортил праздник, – захлебнулась она.       Тарзан примирительно поднял руки, будучи не готов к такому излиянию. Он собирался замять конфликт и проводить любимую обратно на бал – она поняла это по его глазам и тому, как он привстал. Готов на всё, что угодно, лишь бы не обидеть Джейн. И она решила, что если в такой момент попрёт его прощение, быть может, и его чувства хоть немного угаснут? Скрепя сердце, Джейн ударила Тарзана по щеке.       От такого неожиданного унижения у него вытянулось лицо. Не в силах смотреть на него после своего поступка, Джейн убежала в чащобу. Она была почти уверена, что Тарзан бросится за ней; но этого не случилось. Уж точно не потому, что обиделся: просто уважал её желание побыть в одиночестве.       Она сбросила туфли и пышное платье, под которым скрывался обыденный простецкий наряд, который показался сейчас отвратительным. Джейн свернулась на влажной траве, дрожа от нервного напряжения. И кого он считал разлучником – месье Дюмона? Разве могло её влечь к Дюмону? Просто абсурд. Он совершенно ей не подходит: беспринципный пройдоха, хитрый рвач, скупердяй. Но ведь благородный мужчина; совсем не такой вспыльчивый, как Тарзан: умеет держать себя в руках, а Джейн так хотелось стабильности, уверенности…       Снова жгло грудь непонятное до того чувство. Но теперь стало очевидно, почему ноет сердце. Джейн влюбилась в Ренарда Дюмона.       Часть сознания, сохранившая ещё трезвость, говорила, что во всём виноват алкоголь, представивший Тарзана не в лучшем свете, используя благодатную почву уже имеющихся душевных метаний и сомнений. И никакой любви нет, только замена образовавшейся пустоты в душе; и очень скоро порыв бездумной страсти пройдёт.       Но ничто уже не могло удержать поток мыслей, уносившихся на танцпол, где они с Дюмоном снова вращались, и она могла забыться. Отчётливым красным пятном перед глазами виделась петушиная маска; Джейн чувствовала теплоту рук сквозь ткань перчаток, слышала стук сердца – равномерный и оттого успокаивающий. Тарзан не виноват в предательстве её души; но ни один ангел не мог теперь удержать от разгоравшегося пожара новой любви.