Великий век ночной фурии

Средние Клыки соответствуют своему названию: не такие крупные, как основная цепь островов, но и не такие малые, как островки, виднеющиеся на горизонте к западу от них. Гейрмунд возвышается над ними, как гора, но чтобы не пугать людей он погружается под воду и остаётся там до тех пор, пока его не позовёт Иккинг. Площадь не так грандиозна, как самая главная, но и она теперь украшена свергнутыми памятниками. Люди, идущие в тронный зал, посматривают на них, но у каждого своя эмоция на лице. — …Драконы больше не являются опасными врагами и вредителями, какими мы считали их ранее. Голос Иккинга разносится по залам, заполненным голубыми и алыми цветами от сумерек, а сам он стоит перед троном Вигго, отбрасывая длинную тень позади себя. Она сгибается и разгибается, повторяя его движения, как немое чудовище. Некоторые из людей боязливо смотрят за его спину, словно бы теневое чудовище вот-вот станет настоящим. — Я и мои всадники убедились, что мир между нами возможен и теперь настала очередь Клыков понять это. Отныне драконы будут помогать вам и защищать вас. Люди молчаливо чешут бороды и затылки, переглядываясь между собой. Иккинг по-драконьи склоняет голову в попытке услышать о чём шепчется глубина толпы. Он весь переливается в шелках и золоте, то и дело поправляя своё любимое ожерелье, но золото не делает его лицо более радостным. Наоборот, он выглядит бледным и тревожным, украшенный драгоценностями. Вигго сидит на троне, нежно посматривая на его ровную спину, а Вардис щурится и его чешуя сияет, когда он встряхивает шеей. Его кожа уже остыла, хотя до этого он злобно скалился на людей, пивших яд Олеандры. Змей здесь не нашлось. Площадь для казней пустует и вороны сидят на поваленных статуях, тихие и голодные. — Каждый из вас должен будет найти себе дракона и стать всадником. — Вигго стучит по подлокотнику своего трона и его корона подмигивает людям красным отблеском рубинов. Кто-то молчит, кто-то уводит глаза в пол, а от кого-то тянется шёпот. Иккинг видит в толпе смятение и оборачивается к Вигго. Его когтистые руки поджаты в нервные кулаки, а губы становятся напряженной линией. Он не думал, что люди сразу же прыгнут на драконов, но то молчание, заполнившее зал, оказывается слишком неприятным. Он чувствует, как от людей тянется отвержение и его это тяготит, ведь он знает, что Вигго всегда добивается своего. Словом или мечом. Из толпы выступает один человек, и Иккинг тут же смиряет его взглядом. Он делает шаг вперёд, и лицо, освещенное факелами, предстаёт перед ним хмурым и угловатым, как будто бы высеченное из камня. — Вы хотите быть первым всадником? — Нет. Мужчина, вышедший к ним, качает головой, а потом неприязненно косится на Вардиса, который начинает скалить зубы. Вечерние сумерки достаточно густы, но Иккинг отчетливо видит, что перед ним седой, закаленный кровью и шрамами воин. — Я не замышлял против вас ничего злого и всегда был верным. Даже после союза со всадниками, даже после этого дракона, — Он указывает обухом тяжёлого и старого топора на Вардиса, который раскрывает свой рот с шипением и стрекотом молний, — Но я не сяду на такого же. Или на кого-либо другого. И не буду с ними мириться после всех бед, которые они принесли. Даже если этого так хочет…ваш, так называемый, избранник… Иккинг поджимает свои губы и весь его силуэт становится более острым и напряженным. Он удрученно молчит, перекатывая одно из колец на своих руках, и косится на Вигго в ожидании ответа. — …Вы можете устанавливать в своём доме свои правила, но что такое связь избранных перед силой многовековых традиций? Тысячи людей жили тысячи лет по ним, чтобы вы под напором какого-то…всадника и полудракона разрушили это? Глаза воина кажутся Иккингу голубыми от теней, готовыми сверкнуть молнию, и он поражается его смелостью и наглостью, чтобы высказывать подобное в лицо Вигго, который сейчас мрачно наблюдает за этим со своего трона. Он возвышается над ними, как один из прежних памятников, что свергнули на площади. Чужая злость, кажется, не трогает его, когда он говорит: — Клыки и моё племя изменятся, согласен ты с этим или нет. Он остаётся непоколебимым, в отличие от тех же статуй, которые всё же поддались топорам и молотам. Вардис склоняет перед его рукой голову, когда Вигго вытягивает ладонь и молнии не трогают его. Иккинг застывает, сложив руки перед собой. Он беспокоится о том, что на площади снова начнёт литься кровь, но на этот раз обычных несогласных людей, а не предателей. — …Но ты можешь уйти из моих земель, если так хочешь. И вернуться ты сможешь только на спине дракона, если пожелаешь. Страх отпускает, и тогда Иккинг выдыхает и поправляет подол своего плаща. Взгляды, которые на него ложатся, полны смущенья и недоверия. Безымянный воин крепче сжимает свой топор. — …Вы одурманены этой Тенью и совсем не видите того, что она делает с вами. — вся надежда Иккинга рушится вслед следующим словами, — Ночная фурия — дракон, на котором едет смерть и беда. — Прикуси язык, старик, или потеряешь его вслед за головой. — Вигго начинает вставать с трона и тени угрожающе поднимаются за его спиной. Иккинг начинает бояться не меньше тех людей, что стоят перед ними, и где-то вдалеке он слышит крик одного из его ужасных чудовищ. Та злость, что исходит от Вигго наплывает на людей холодной волной, но воин встречает её с суровым и упрямым видом. Он говорит горько и уверенно, и Иккинг понимает, что он верит в свои слова и в то, что рядом с Вигго вместо него стоит демон. — Нет. Я не откажусь от своих слов. Это, — он указывает на Иккинга, — демон, сотканный из тени, и он одурманил вас. — Готовьте площадь. — Вигго берет ножны со своим мечом, до этого приставленные к трону, и Вардис поднимается со своего места со злобным стрекотанием. — Нет…— Иккинг шепчет, потирая своё горло, и проклинает человека за своё упрямство. Охрана сдвигается со своих мест, и воин не сопротивляется, когда его берут под руки. Он не плюется ядом, как прежние обвиненные, и только гневно хмурит брови на Иккинга и Вардиса. — Пускай его отведут в темницу. Вигго останавливается на половине лестницы и оборачивается вместе с остальными людьми. Теперь это Иккинг, кто возвышается над залом, и его тень покрывает всю стену. — Этот человек никогда не лгал и не предавал тебя, — Иккинг пытается говорить мягко и уступчиво, склонив голову, — Он верит в то, что говорит. И несмотря на оскорбление я вижу, что он хороший, хоть и скорый на гнев человек. Пускай холодная темница остудит его нрав и прояснит мысли. Зал не двигается с места в ожидании ответа от Вигго, пока тот молчаливо прокатывает мысли и слова в своей голове. Он видит, как напряжен его суженый, видит этот знакомый встревоженный блеск в его глазах. Сердце само смягчается, но фигура по-прежнему так холодна, что даже Иккинг не уверен, какой ответ он получит. — Ладно. — Вигго кивает и передает ножны слуге за ненадобностью, — Отведите его в темницу. Пускай он потомится там и оценит милосердие, которое даровал ему мой жених. Толпа снова зашевелилась и загудела звуками в свете факелов, а Вигго протянул Иккингу руку, чтобы помочь спуститься.

* * *

Кровь не льется ни этим вечером, ни после. Всех, кто по собственному упрямству решил выступить и не согласиться точно так же, как и безымянного воина посадили в темницу. Через три дня, когда шум постепенно стихает Иккинг спускается в глубокие тёмные ходы тюрьмы с кувшином воды. За ним по пятам идёт его охрана из двух человек вместо Вегарда и Брандта — драконы остаются у ворот, недовольные, но смирившиеся. Поставив несколько факелов напротив камеры, Иккинг неловко останавливается у решётки. Цепи робко позвякивают, когда человек шевелится и раскрывает глаза. Даже среди теней и сырых камней, он всё ещё выглядит таким же упрямым, как и раньше. — Откройте. — Иккинг кивает на дверь и один из охранников отворяет её ключом перед ним. Драконий всадник аккуратно ставит кувшин на пол, а сам лезет за пазуху костюма, чтобы достать стакан. С его лица не сходит хмурое выражение, пока он наливает воду. — Зачем, ты, Тень, пришла? Дарить мне свою жалость с широкой руки? Мужской хриплый смех удрученно тянется по стенам, но Иккинг только качает головой в ответ и подносит стакан с водой к иссушенным губам. Несмотря на своё недовольство человек жадно пьет. — И стоило того ваше упрямство? — Иккинг наливает ещё один стакан, но от него отворачиваются, и тогда он отдает кувшин, чтобы слуги напоили других заключенных. — Стоило. Я не откажусь от своих слов. — мужчина шевелит руками и стальными оковами на запястьях. В свете огня Иккинга замечает следы на израненной смуглой коже и понимает, что оковы не снимали с тех пор, как посадили сюда пленника. — И если я поклянусь, что я человек и не желаю зла никому на этом острове, — Иккинг медленно встает и отряхивает бедра, — Вы мне поверите? Человек качает головой, и в ответ по комнате разносится грустный выдох. Охранники хранят молчание, но держатся близко к своему повелителю на тот случай, если у пленника появятся недобрые мысли. Их руки тяжелеют на оружии, но сам Иккинг спокоен. — Может ты и избранный Вигго, но связь двоих людей — это ничто перед вековыми традициями. Драконы убивали нас испокон веков. — оковы звенят громче, когда мужчина начинает кашлять, а потом замолкает. — Они убивали наших избранных. Таких, как ты для Вигго. Или как Вигго для тебя. В камере до ужаса душно от сырости и тепла факелов, но у Иккинга холодеет спина. Его глаза медленно округляются и он замечает, что многие из шрамов человека — это следы от огня и когтей. Старый и угрюмый воин, под чьей злостью Иккинг сначала не смог уловить страха, и за которого никто так и не вышел заступиться из толпы, но не потому что трусливы, а потому что больше некому. — Вы можете заселить острова крылатыми тварями и даже кто-то из людей согласится летать на них. Но что делать тем, чьи родные погибли от их огня? Тем, чьих предначертанных убили твои драконы? — Драконы убили его? Вашего избранного? — Иккинг шепчет, с горечью и тоской рассматривая чужие руки и исполосованную грудь. Ему не отвечают. — Мне очень жаль… — Забери свою жалость, она мне не нужна. Мужчина подбирает под себя ноги и облокачивается о стену. Его лицо изможденное, но всё такое же строгое и хмурое. По лбу ползут жирные капли пота, которые он стирает мозолистыми ладонями. Чёрные тени бегают по коридорам и прислушиваются к ним вместе с другими заключенными. Если бы не свет факелов, Иккинг бы растворился в темноте. В его глазах мужчина видит знакомый огонь, и рыжие языки танцуют и играют, напоминая о том, как пожрали его родственную душу. Настоящий человек не может так смотреть и темнота не может так ласково касаться его рук. Перед ним — дитя тьмы. Мужчина не выносит этих глаз на себе и потирает плечи. — Даже если бы ты был человеком, я бы всё равно тебе отказал. Всё что я делал всю свою жизнь — это убивал и ловил драконов и видел, как они убивают других людей, таких же, как я. Иккинг не находит в себе нужных слов. Ему попросту нечем ответить и он стыдливо кивает, уже готовый уйти с чувством поражения и горечи в горле. — Единственная просьба… Всадник останавливается в полоборота, подобрав бархатные подолы, как хвосты темноты. Одна его бровь приподнимается, и глаза, лишенные бывшего огня, теперь напоминают живые и человеческие. Чистые зелёные, как из воспоминаний пленника. — …Пускай Вигго сразит меня в поединке. И прошу, сожгите моё тело. — человеку становится легче, когда Иккинг мягко кивает, — Я хочу явиться к своему любимому достойно… — Хорошо. — Иккинг сглатывает соль, которая подступает к его горлу, — Я попрошу об этом. Он уходит из темниц, полный сожаления и горечи, и улетает в теле дракона, чтобы вернуться только ранним красным утром.

* * *

Солнце медленно поднимается из-за скал и море лениво качается под потоками ветра. Алые лучи льются по земле, догоняя кровь, капающую с меча, и Иккинг провожает её пустыми глазами. «Человеческое упрямство и безрассудство» — так говорил Вигго между ними, но Иккинг бы хотел, чтобы это упрямство и безрассудство были на его стороне, а не отпаивали землю красным цветом. Только некоторые погибают этим днём, а остальные, кто слушал его в темнице, всё же преклонили колено. Это единственное, что заставляет его улыбнуться утром. После того, как тела сожгут, он зовет Гейрмунда и улетает в лес на несколько долгих дней, чтобы искать драконов.

* * *

— Ты выглядишь грустным с тех пор, как вернулся с остальных Клыков, — Тир облокачивается о дерево позади себя и смотрит на то, как его братья впервые летают на своих драконах. — Тебя что-то там расстроило? Небо яркое и голубое, с золотыми и розовыми лучами, греющими горизонт перед закатом, и все в деревне празднуют кроме них. Иккинг садится на землю рядом с Тиром и снимает плащ, чтобы тот не мешал. В небо поднимается Торнадо и Игнис со своими всадниками и он теперь более спокойно отворачивается от неба. Солнце ярко светит и слепит глаза, заставив мальчика отсесть подальше в тень. — Нет. Ничего такого. — Иккинг лукавит и нервно трёт руки, — Это я должен тебя спросить… Не расстроен ли ты? Тир стал единственным из детей, кого не выбрал ни один из драконов, хотя на остров Иккинг привёл многих. Мальчик заламывает себе пальцы и поджимает губы, и только его гордость не позволяет глазам намокнуть. — Немного. Но не так сильно. — Он играет с подолом своей рубашки и пригибается, когда мимо них проносится маленький розовый остроготь его младшего брата, названный Зарёй, — Драконов в мире много. У меня есть время найти своего. — Беззубик мне тоже сперва не давался. Пытался сбросить со спины и долго убегал от седла. Тир непонятно молчит, трогая свои руки, а Иккинг подставляет лицо летнему ветру. Игнис вдалеке учит пикировать и разгоняться молодого дракона Руна: фиолетовый, почти чёрный, как ночь шторморез режет воздух всеми четырьмя крыльями. Мальчик дал ему забавное имя, Сова, когда увидел два оранжевых и круглых глаза перед собой на арене. Сову догоняет самый большой дракон из прилетевших на зов Гейрмунда — диковинная песня смерти с говорящим именем, Солнцекрылая. Она была самой первой, которая потянулась к детям и подставила спину самому старшему из них. Иккинг вздрагивает, когда вспоминает, как много недовольных криков исходило от Дианы, когда она узнала, что её первенец оседлал не просто кого, а бывшую каннибалку среди драконов. — Даже у матери появился дракон. — удрученно говорит Тир и бросает камешек с обрыва, под которым и раскинулась арена вдалеке. — А она его даже не хотела… Иккинг сначала хмурится, но потом вспоминает, что один из нюхохватов отбился от стаи и сразу полетел к дому Райкера. Видимо, почувствовал свою будущую всадницу издалека. — У тебя тоже появится, не переживай. Не все дети сразу становятся всадниками. — Иккинг легонько хлопает его по плечу, но мальчик только морщится и вздыхает, по-прежнему убегая от него глазами, — Некоторых не принимают взрослые драконы и они берут драконьи яйца или детенышей. Но бывает, что и те не хотят признавать человека. У всех по-разному. Это нормально — не найти своего дракона с первого раза, ведь ты и сам правильно сказал, что драконов в мире много. Своему избранного найти тяжело, хотя мы видим его во сне, а тут дракон- — Ульф сказал, в долине обитает призрак. Иккинг сразу замолкает. Это звучит резко и неожиданно, что он хмурится, не замечая того, с какой внимательностью за ним наблюдает ребёнок. Иккинг вспоминает и стучащие невидимые клешни в углу своей комнаты и тварь, что решила подобраться к нему во сне, и на его лице отображается страх. Когда он потерянно поворачивает к ребёнку голову, тот смотрит на него так, словно бы Иккинг знает какие-то ответы. — Что за призрак? — Он сказал, что тот летал над скалами. Белый, как кости, и бесшумный, как пустая земля. При солнечном дне никто из людей не верит в призраков, но когда наступает ночь любая тень становится живой. Но только тень. Ребёнок не мог спутать лунный свет с крылатой фигурой, и оба из них убеждаются в том, что в некогда дикой и пустой долине теперь поселился дракон. Тир смотрит на Иккинга, дожидаясь, что тот подтвердит его догадку, но всадник не хочет давать ему надежд, которые могут погубить: — Пускай призраки долины остаются в долине. Тебе не стоит туда идти. — Он очень надеется, что мальчику не хватит безрассудности проверять те места, — А драконов я тебе ещё приведу. Каких захочешь. Хорошо? — Хорошо. — Тир кивает и Иккинг забывает о привидениях и тварях в темноте. Он снова любуется небом и драконами, танцевавшими среди закатных лучей и первых, самых бледных звёзд в голубой выси. Пока Иккинг не видит, Тир то и дело смотрит в горизонт, где выступают холмы долины.

* * *

Иккинг слушает сопение спящего Вигго под боком, а сам не может уснуть. Странное чувство докучает его и он переворачивается на бок, раздраженный и усталый. Мир ощущается гранью между сном и былью, и он долго смотрит на свои белые ладони, силясь понять: настоящие они или нет. Комната утопает в синих холодных цветах и робких лучах от круглой луны. За окном глубокая ночь и всё поместье уже давно спит, и только он один видит белые крылья призрачного дракона, когда закрывает глаза. Долина пустовала и люди там никогда не жили, как рассказал ему Вигго. Они редко видели там драконов или дичь, и по какой-то неведомой причине никто из живых существ не задерживался там надолго. От того-то это место стали считать несчастным. Разум не может объяснить почему, но Иккинг чувствует необходимость встать и долететь до этой проклятой долины. То ощущение, которое скребется под его рёбрами, сродни тому, что он чувствует перед своими вещими снами, и поэтому он тихо встаёт с кровати. Фигура Вигго всё так же неподвижна, и Иккинг поднимает вещи, сброшенные на пол в порыве страсти так бесшумно, как только может. За дверью стоит охрана, и круглая луна наблюдает за тем, как он перелезает через оконную раму и спрыгивает с неё человеком, а приземляется уже драконом. Та стража, что должна наблюдать за поместьем наверняка увидит в нём не более, чем особо чёрную тень, ползущую под каменными стенами. Иккинг оглядывается на дальние движущиеся факелы и спешит убежать из двора подальше от любых глаз. Когда он добирается до драконьих стойл, то замечает, что место Брандта пустует. Он не чувствует его запаха поблизости и земля достаточно холодная, чтобы сказать: дракон улетел давно. Наверное, с приходом ночи. Драконы сыновей Райкера спят, сбившись в кучу поодаль от остальных. Вардис, Вегард и Игнис пускают дым из ноздрей, а из тени дальнего места на него глядит сапфир. Иккинг выгибается дугой от испуга, но потом потирает глаза лапой и понимает, что это Олеандра смотрит на него. Она хочет подняться с земли, чтобы лететь вместе с ним, но Иккинг усмиряет её и летит в долину сам. Каким бы страшным ни был здешний призрак, он всё же один из самых опасных и быстрых драконов. Туман, застеливший холма долины, напоминает ему голубое море, но когда Иккинг приземляется, то видит, что туман голубеет только из-за цветов. У него появляется странное чувство, словно бы он уже был в этом месте, но не один и не так. Он принюхиваются к цветам, но не чувствует их запаха. Возможно, он всё-таки уснул? Ночь глубокая и синяя, но блестящая луна на сверкающем небе, освещает мир серебром. Равнины перетекают друг в друга, как бесконечные полотна, звёзды красиво подмигивают, но всё это кажется слишком тихим. Иккинг поднимает уши в попытке уловить хоть что-нибудь, но долина остаётся бездыханной. Холодной и чёрной, украшенной серебром лунного света и сапфирами полуночных цветов. Разве Ульф мог увидеть дракона из такой дали? Может, это и вовсе выдумка маленького ребёнка, которому и он, и Тир поверили? Он скорее чувствует сердцем, чем видит глазами, что вдалеке что-то движется, и крылья сами делают первый взмах. Собственное дыхание и шёпот ветра под его крыльями — это единственное, что слышит Иккинг в ночи долгие мгновения. Он низко летит над голубыми равнинами, пока не видит то, что рушит все прежние сомнения — кости. Белые свежие кости какого-то рогатого животного на выжженной земле. Чёрные следы тянутся полукругом, подобно мёртвому большому цветку, который расцвел в такой же мёртвой долине. Иккинг слышит первый удар молнии. Гром надвигается с севера, затянутого пеленой, и Иккинг приземляется рядом с костями, зачарованный надвигающимся штормом. Сначала ему кажется, что небо светлеет в преддверии раннего серебряного рассвета, но свет множится и расплывается, а потом Иккинг замечает у него крылья. Белые и призрачные прямиком из сна. Привидение медленно и плавно пролетает над ближайшим склоном, а потом садится на тот же холм, что и он, но поодаль и ближе к каменистым выступам. Призраком мёртвой долины оказывается белоснежная и молчаливая драконица с жемчужным крылом. Скрилл. Она настолько красива и волшебна, что Иккинг снова не уверен, сон ли это? Она встряхивает головой, и лунный свет ласкает её чешую. Иккинг урчит, сделав пару шагов навстречу, но если драконица и пошла вперёд, то не по его просьбе. Она обступает камни, а затем и голубые цветы без лишнего шума. Земля молчит под её когтями, и она всё ещё гордо вскидывает голову, не показывая своей спины. Когда драконица подходит поближе, Иккинг чувствует немного другой, но знакомый запах. Вылетев из-за чёрных скал, приземляется Брандт и громко и раскатисто фырчит. Его пасть радостно горит рыжим цветом и он льнет к Иккингу за прикосновением, но тот смотрит только на скрилла. Когда она всё-таки наклоняется к земле, Иккинг видит её всадника. Запыхавшийся и потный, такой же бледный, как и само привидение долины, он хрипит: — Серебряная леди, — Тир громко кашляет так, словно бы до этого бежал по всей долине, — Её зовут Серебряная леди.

* * *

Когда Тир и Иккинг возвращаются до рассвета, криков стоит ещё больше и громче, чем когда Олаф оседлал песню смерти. Диана беснуется, подскочив в одной только ночной рубахе, а слуги суетятся, отогревая и отмывая мальчишку. Он прилетел с синими губами, весь продрогший и холодный, но до последнего спорил и с матерью, и отцом о том, что и сам бы долетел до дома. Без Иккинга, который стоял рядом с сонным и молчаливым Вигго. У обоих из них на ртах ползли хитрые улыбки, пока родители шумели. Даже остальные братья вышли из своих комнат на суету и наблюдали за происходящим, пока их снова не загнали в кровати. Перед этим, конечно, они выглянули в окна на задний двор, где робко расположилась Серебряная леди среди остальных. Даже без луны она сияла и переливалась, как жемчуг. На утро уже вся деревня шумела и рассказывала об этом, а Иккинг с Вигго ставили ставки, как скоро уличные барды начнут петь песни о храбрости третьего сына из рода Гримборнов. Эта история станет легендой, в этом никто из них не сомневался. Мальчишка, который выбрался из дворцовых палат под покровом ночи, угнал дракона у самого всадника ночной фурии, улетел в проклятую долину и вернулся оттуда верхом на жемчужине Клыков. Тир стал вторым всадником скрилла, известном на архипелаге, в свои девять лет. «Кровь Гримборнов горяча!» — уже слагают люди. Диана правда, так и не может успокоиться и её собственный дракон раздражённо покусывает разом всех четверых мальчишек и их драконов. Вплоть до последнего дня, когда приходит время провожать Иккинга и Вигго. Драконы трутся мордами друг об друга, а Брандт успевает ещё и облизать детей, прежде чем Иккинг поругается на него. Он улыбается и треплет своих ужасных чудовищ, и мальчики лезут к нему обниматься. — Ты уйдешь на войну, ведь так? У Иккинга поджимается сердце от того, как отчаянно и грустно звучат слова самого старшего из сыновей Райкера. Солнцекрылая бодает Олафа в плечо и урчит в попытке успокоить. — Да. — Вигго отвечает за него, и глаза Ульфа начинают блестеть. Диана прижимает его к себе, чтобы тот не плакал и мальчик начинает сопеть в её бедро. Три бирюзовые морды её дракона наклоняются к её плечу, а четвёртая трётся об спину ребёнка. — Мы вернёмся с победой. — Вигго ободряюще улыбается, положив ладонь на рукоять меча. — Вам не стоит лить слёз за битвы, которые ещё не прошли. — Это правда. — Иккинг улыбается, хотя у него самого грустнеют глаза. — Мы вернемся, а вам пока стоит учиться летать и управлять своими драконами. Клыки ожидают больший перемены и вы будете одними из первых, кто запустит их.