ты больше чем солнце

***

ситуация 1, когда юра

заботится о детях.

      утро в их квартире отныне начиналось с музыки, которую юра включал в наушниках, оставляя телефон на столе и не особо хотя разбудить никиту, потому что сам юра собирался на университетскую практику — и клял всё на чём свет стоит, включая его импульсивное решение поступать в медицинский университет. не то чтобы юре не нравилось помогать людям, он очень любил это дело, но он не любил подрываться ранним утром от вибрации телефона под подушкой, причём вставал он не сразу, а на мелодию будильник сменить не мог — потому что рядом мирно сопел никита, и будить его, которому, вообще-то, к девяти, юра не имел морального права.       у самого юры практика в больнице, где стоит неприятный запах медикаментов, смешавшихся в один в главном коридоре, приторные дежурные улыбки регистраторов, где в одной палате горько плачут, в следующей громко ругаются на весь этаж, и бедным медсёстрам приходится успокаивать бушующих, в третьей смеются дети, и юре вся эта обстановка не нравится. юре в принципе больницы не нравятся, потому что там люди узнают о серьёзных болезнях и отчаиваются, потому что там пахнет механическими таблетками, там все белые стены и халаты, мелькающие слева-направо, режут глаз, но он всё равно поступил в медицинский — и вот, он на четвёртом курсе, у него зимняя практика в разгаре декабря.       за окном валит снег и только встаёт солнце из-за макушек старых кирпичных хрущёвок, освещая холодным светом гостиную, отделанную в светлых тонах, и едва касаясь кухни из окон в конце комнаты. юра не торопится — потому что он проснулся немного раньше поставленного будильника и сейчас мог позволить ненавязчиво качать головой в такт громким битам в ушах. едва слышно стукают по столешнице две кружки, в которые он забрасывает по пакетику чёрного чая, щёлкает выключением электрический чайник. чай он не разбавляет — потому что до момента, когда никита проснётся, его кружка успеет подостыть, а юре пить кипяток нравится больше, чем «разбавленную бурду». он складывает руки на груди, несколько раз быстро моргая, потому что даже быстрая и бьющая по ушам музыка не спасает его от навязчивой сонливости, и он сам не замечает, как попадает в прострацию, уткнувшись взглядом в ободок кружки никиты — самой обычной белой, в то время как сам юра пил из уже привычной лиловой, с цветными буквами «душнила», которую ему на прошлый день рождения подарила подруга. пить из неё было немного тоскливо, но с теплом — они прекратили общаться в августе того же года, что случилось по обоюдному желанию, и воспоминания, оставшиеся выцветающими плёночными фотографиями на сетчатке глаза, грели уставшую душу. юра утыкается взглядом в одну точку, не моргая и не чувствуя, как обжигает кружка костяшки пальцев. отвлекается он через короткое время — вскинув резко голову и тут же зашипев тихое «блять», когда горячий чай плеснул на запястье. сонный никита перед ним тоже вздрагивает, но менее ярко, утирая слипающиеся глаза и придвигая кружку ближе к себе:       — ты чего подорвался? — спрашивает, делая небольшой глоток медленно остывающего чая. никита ведёт плечами, потому что в комнате холодно, а он сам холод не любил. и зиму. поэтому он не разделял фанатизма юры, когда он, с улыбкой на губах, наблюдал за падающим снегом, или попадал на улице прямо под него. — квартиру заморозил, юр. ты что, батарею вырубил?       сам юра этого мороза не чувствует — ему и в футболке комфортно, когда пальцы обжигает горячая керамика, а тонкая ткань едва касается кожи, повисая на плечах. юра усмехается: — это ты только с кровати слез. мне в больницу надо, иди досыпай свои законные часы. — он проходит мимо никиты, ероша его волосы тёплыми пальцами, и плотно закрывает окно — внезапно затихает бушующий за окном снег, а свист ветра больше не стоит в ушах единым скрипом. тишина, которая разбавляется сюрпаньем чая, оказывается удивительно комфортной. никита греет пальцы о горячую кружку, обхватывая её обеими руками, и юре неожиданно сильно хочется не пойти на практику, оставаясь в квартире. правда, прогуливать её нельзя, а потому он, вновь растрепав и без того беспорядочные волосы, уходит в комнату переодеваться. особо заморачиваться смысла нет — ему предстоит провести увлекательнейшие десять часов в неприятном запахе медикаментов, плаче, смехе, криках и наблюдениях за установкой диагнозов. когда он в коридоре надевает куртку, то никита и вправду идёт досыпать, прощаясь сонливым кивком. юра улыбается уголками губ, потому что выглядело это очаровательно.       уже в больнице он встречается с сонными лицами однокурсников, некоторые из которых забегают после него, а некоторые — уже распивают чай в белых халатах. сам юра вновь осматривает ординаторскую и думает, что его группе повезло оказаться именно в этой больнице, где было чисто, стерильно и совсем недавно всё отремонтировано, в отличие от некоторых других медицинских учреждений. погружённый в размышления об отдалённом, он рефлекторно соглашается на предложение одного из самых бодрых одногруппников налить чай и ему, пока их не забрали к себе медсёстры, разбрасывая по всей больнице, как мячики-попрыгунчики, что, перемещаясь по этажам, оказывались то тут, то там, и везде были обязаны что-то сделать — там помыть подоконники, там поставить капельницу, там перевязать, в другом месте отдраить полы после беготни детей без бахил.       когда приходит медсестра анастасия, которая вводит с собой юру, он махом выпивает остатки чая, обжигая горло, и, поправляя белый накрахмаленный халат, выходит вслед за женщиной, которая сетует на собственную невнимательность — во вверенной ей палате нужно было ставить капельницу по расписанию десять минут назад, и сейчас на неё свалили уже другое задание, поэтому она резко застывает, разворачиваясь к юре, и выпаливает уверенно: — юр, иди в четырнадцатую, будь добр, она как раз на этаже. там наташке иммуностимулирующую поставить нужно, я тебе сейчас всё выдам, а потом меня на третьем разыщешь, у меня для тебя занятие имеется. юра, потерявшийся в пространстве, глупо открывая и закрывая рот, подобно рыбе, следует за медсестрой широким шагом, краем мысли удивляясь её скорости и юркости, с которой она протискивалась между мечущегося персонала и лечащихся больных, что, свободные от процедур, прогуливались по местности своей временной обители. в общей комнате медикаментов она выдаёт юре стойку и саму капельницу с уже влитым в неё раствором, и вновь напоминает, что ему нужно поставить её наташе из четырнадцатой палаты. кивнув, он широким шагом продвигается по коридору, кивая знакомым врачам — например, слыша ехидное приветствие от патологоанатома, за мастерством вскрытия трупов которого юре довелось наблюдать пару дней назад. больше наблюдать за тем, как человеку вскрывают череп, юре не особо хотелось, и он, мотая головой, старается выкинуть из головы картину бледного усопшего. получается не то чтобы хорошо, но он быстро отвлекается на вверенное ему задание, когда, открывая дверь в палату, здоровается с обитателями. девочку-наташу он знал мельком, потому что единожды видел, как та самая медсестра вела её в другую палату, в четырнадцатую, потому что её перевели. она была совсем маленькой: лет пять, может, с золотыми кудрями и веснушками на курносом носе. юра улыбается и кивает ей, но уголки губ возвращаются в привычное место, когда наташа с ужасом смотрит на капельницу. ей ставят её не в первый раз, но она всё равно напугана, хотя юра не видел причин для страха. — ну же, наташа, — обращается к ней юра, ставя капельницу близ койки, наблюдая за тем, как девочка забивается в угол. он натягивает перчатку на одну руку, надеясь, что девочка всё же согласится поставить утреннюю капельницу, но та наотрез отказывается. точнее, смотрит в ужасе на трубку и прозрачный раствор в бутыли, хотя юре кажется, что всё страшное позади — ведь катетер уже в её вене, и его установка была самым болезненным, что может быть в обычной капельнице. общаться с детьми юра не умел. с людьми он тоже не особо общался — по собственному желанию и неумению, хотя, казалось бы, харизмы и юмора хоть камазом развози. и не особо важно, что юмор был чёрный, а харизма — на любителя. поэтому, когда сейчас ему нужно было достаточно быстро постараться уговорить наташу поставить капельницу и отпустить юношу со спокойной душой, думать ему пришлось на скорость и действенность идеи. на пробу шарит по карманам джинс рукой без одноразовой перчатки, в надежде, что, как в лучших традициях фильмов, там окажется чудесным образом что-то, что заставит девочку добровольно на это согласиться. в левом кармане он и впрямь находит леденцы из доисторического времени, пестрящие ярко-розовыми шуршащими фантиками, и одну конфету юра кладёт на постель: — давай, наташ, это тебе. а вторую я дам после того, как поставлю капельницу. идёт? — с десяток секунд проходит, чтобы она пододвинулась чуть ближе к краю кровати и робко протянула руку к юре. теперь не ужаснуться нужно было ему, потому что, несмотря на уже существующий опыт с капельницами, боялся он их до усрачки. но всё проходит успешно, ребёнок на кровати ойкает от внезапно влившейся в вену жидкости, а юра исполняет обещание и оставляет на кровати второй леденец, напоминая, что она сможет съесть оба только через час после капельницы. на выходе из палаты он здоровается с мамой девочки, которая выходила до кафетерия, что было ясно по картонному стакану в её руках.       по выходу из палаты юра движется на третий этаж, действуя так, как наказала ему медсестра, и разыскивает он её достаточно быстро по меркам размера больницы. та мимоходом разговаривает с чьим-то лечащим врачом, что юра понял на интуитивном уровне, и он уже скоро равняется с ними, вновь здороваясь — скоро его язык отвалится от дежурных «доброе утро, день, вечер» и этого приевшегося «здравствуйте». женщина вновь останавливается, прикрывая рот ладонью и цыкая несколько раз раздосадовано: — про документацию забыла… юр, можешь помочь? карточки пациентов забрать из регистратуры и по полкам в медсестринской рассортировать? у меня там всё по алфавиту, легко разберёшься.       звучит это, естественно, не как вежливая просьба, а как приказ, и отказаться юра не может, а потому вновь, подобно мячику-попрыгунчику, спускается на первый этаж, выпрашивает у женщины за стойкой регистрации документы медсестры и позже расставляет их на стеллаже. ему удаётся свободно выдохнуть уже около кофейного автомата, где рядом пристраивается одногруппник — которого, кажется, тоже знатно загоняли. они пьют кофе в тишине, но в воздухе между ними висит явное «мы заебались». последующие часы его гоняют, подобно хомяку в колесе, то за документами, то на капельницы, перевязки, наблюдения за работой профессионалов и банальное мытьё окон и подоконников на цокольном этаже. юра чувствует, как его моральные силы сдают, и ему срочно нужно повысить серотонин, прибегнув к самому банальному способу — сладкому. отложив тряпку на уже намытый подоконник, он ощупывает себя по карманам в поисках такой же счастливой конфеты, что он отдал утром ребёнку. кажется, теперь карманы его джинс пусты, и он устало приподнимает брови, вздыхая и доставая телефон. наскоро набирает сообщение в чат с никитой: «чува-ак, забери меня после смены, пожалуйста». и его вновь зовут наблюдать за тем, как мёртвым пилят черепа. блять.       под конец дня вымотаны все без исключения — в ординаторской каждый еле поднимает руки и волочит тело на ногах, и все тихо, устало обсуждают то, как сегодня все сорвались с цепи и с чем это может быть связано. юра смотрит в экран телефона, где подписано, что сегодня понедельник, и, оповещая об этом, вся группа тянет понимающее «о». теперь ясно, почему все решили в один день стать трудолюбивыми муравьями. юра натягивает на запястья рукава кремовой толстовки и обхватывает одеревеневшими пальцами телефон, — возможно, он слишком ожесточённо тёр подоконники тряпкой, — открывая чат с никитой. тот в этот же момент пишет сообщение о том, что подъезжает к больнице, и юра, улыбаясь уголком губ, накидывает на плечи куртку. прощается с оставшимися ребятами, что заполняли дневник по практике или ожидали такси, потому что к шести часам погода разбушевалась.       подошва грубых ботинок тонет в снегу, что за прошедшее время успел скопиться на асфальте, не прекращая идти. чуть дальше от юры светило фарами авто, и юра, сунув руки в карманы куртки, идёт к нему, усаживаясь в салон и утирая замёрзший за короткое время нос. никита с недовольством оглядывает юношу рядом, стряхивая ладонью снег с окрашенных волос. тот спадает с прядей и превращается в мелкие капли прямо на кожаном сидении, на что никита закатывает глаза:       — юр, я тебя в машину больше не пущу… — когда ему прилетает лёгким, но неожиданным подзатыльником, он дёргается и хмурит светлые брови. — шучу я. закрой дверь хоть, а то холодно.       юра улыбается и внезапно никиту согревает приподнявшимся уголками губ. никита отводит взгляд, чувствуя нарастающее смущение, которое может стать заметным в виде мягко алеющих щёк, и выезжает с территории больницы. они успевают застрять в пробке на добрые полчаса, когда небо начинает стремительно темнеть, а юра — зевать между предложениями в рассказе о прошедшем дне. он постоянно поправляет очки, хрустит костяшками пальцев, паузы в речи становятся всё длиннее, и в голосе сквозит саркастическое разочарование в тех отданных утром ребёнку леденцах. недовольству собственным обострённым чувством справедливости он уделяет добрую половину всего рассказа, на который никита усмехается. он терпеливо слушает все сначала активные жалобы юры, позже утихающие с каждым словом и превращающиеся в ленивые вбросы фактов. никита просит его не вырубиться прямо в машине.       юра, к слову, засыпает, но просыпается, как только машина останавливается около подъезда.

***

ситуация 2, когда юра

заботится о животных.

      юра возвращается ранним утром с суточного дежурства. сейчас было чуть меньше восьми утра, и солнце только-только поднималось из-за макушек домов, обдавая глаза холодным светом. он едва волочит ноги по заснеженной дороге, сжимая руки в карманах и чувствуя, как медленно они деревенеют даже сквозь плотную ткань. пока он курил на выходе из больницы, сдав слежку за ней другим врачам, ему казалось, что здесь достаточно тепло для разгара декабря, но, видимо, ему и впрямь просто казалось из-за горячего дыма и догорающей до фильтра сигареты. становилось интересно, а только ли на медицинском такая садистская практика для студентов? думать о стороннем не хотелось, как и концентрироваться на морозе — иначе он просто начнёт мёрзнуть ещё сильнее.       юноша, сетуя на собственную халатность, впервые, наверное, за всю жизнь не отказался бы надеть шапку, закрывая алеющие кончики ушей. как бы он ни любил зиму, за прошедшие сутки он проспал полчаса, и то сразу после пробуждения побежав из родильного отделения до врача-акушера, оповещая, что у пациентки начались роды. наблюдая за проведением кесарева, юра просто думал: «почему, блять, именно я, и в мою смену?». идея спасать людей, как он хотел долгое время, больше не кажется такой привлекательной.       хотя сейчас единственная привлекательная идея — это завалиться спать. желательно, суток надвое.       юра удачно опускает взгляд вниз, на белый, искрящийся в рассветном солнце снег. чуть дальше него, в двух шагах, лежит нечто ярко-рыжее и пушистое даже на вид. под ногами хрустит непритоптанный снег, искрящийся в осторожно выползающих полосках света, и юра видит, как дёргаются уши кота, стоит ему остановиться. он поворачивает белую мордочку на юношу и почти не выглядит напугано. храбрится наверняка, думает юра, и продолжает стоять. кот продолжает смотреть на него, и, кажется, они могли бы так замереть ещё надолго — да только у юры отмирает уже нос, запястья, открытые рукавами куртки и не прикрытые краями карманов, и внезапно глаз, не самый острый, цепляется за вздыбленную шерсть на спине и дрожь в лапах. юра присаживается на корточки в полуметре от животного, медленно вытягивает ладонь прямиком к нему, терпеливо ожидая, пока у него отвалится рука.       котёнок настороженно подаётся вперёд, обнюхивает подушечки пальцев, что пропитались грубым табаком, тянется едва тёплым носом к ладони, проводя по каждой линии мягкой кожи — юра уже не помнил, что каждая из них значила. прогресс был намечен, и кот ластится мягкой шёрсткой макушки к руке. юра берёт его под передние лапы, внимательно смотрит в жёлтые глаза, осматривает на предмет ошейника или хоть какого-то указателя наличия владельца. потом, встав и выпрямив затёкшие ноги, он оглядывается вокруг. улица абсолютно пуста, нет даже извечна шумящих машин. воспоминание о том, что сегодня воскресенье, не самым приятным ощущением отдаётся в голове и остаётся словно осязаемым в воздухе. в жилых домах вокруг, к сожалению, не оказывается открытых окон первых этажей или подъездов, через которые кот мог прошмыгнуть на заснеженную улицу. надежд не остаётся, и, ещё раз взглянув на ёжащегося от мороза кота, юра вздыхает, без особых сомнений умещая котёнка в большой флисовый карман толстовки. тот любопытно высовывает голову наружу, но тут же прячет назад, в совсем недавно появившееся тепло. юре кажется, что скоро никита отвертит ему голову, потому что он таскает в дом каждое встречное животное. и, конечно, им повезло, что практически каждый человек в их окружении любил животных и был готов принять себе кота или собаку.       ключ в замочной скважине прокручивать не приходится — на моменты ночных дежурств юры никита всегда оставлял дверь открытой. вот щёлкает дверной засов, и юра старается максимально тихо раздеться и после передвигаться по квартире до законного пробуждения никиты. стоит ему стянуть с себя ботинки, котёнок считает иначе. он выпрыгивает из кармана, но теперь всё кажется слишком, слишком большим и высоким, поэтому он пытается забраться назад — цепляясь за джинсовую штанину и отчаянно мяукая, на что юра наклоняется, приставляя к губам палец, словно котёнку это что-то объяснит, и берёт на руки сплошной комок шерсти, утаскивая его на кухню. там же он моет лапы коту и руки себе, одновременно с этим промывая запястья, пальцы и ладони, потому что, пока он смывал грязь с лап комка шерсти, тот успел хорошо так его исцарапать. «мыть кота в раковине на кухне — это, конечно, вещь», думает сам юноша. чтоб наверняка, юра ставит котёнка на стол, одними губами наказывая ему никуда не прыгать, потому что сейчас юра-сама-щедрость-ангел-во-плоти будет кормить. не то чтобы он особо заморачивался с выбором временной посуды под животное, поэтому он просто остановился на обычной тарелке. с выбором еды были загвоздки. он не был уверен, что котов можно кормить варениками с картошкой. замороженными.       юра чувствует отчаяние, наплывающее на него, и он одной рукой прикрывает половину лица в усталости, а второй гуглит чем можно кормить котёнка кроме корма, потому что сам юра — идиот, который совсем забыл про кормление животного и теперь выкручивался, как мог. он сверяется с холодильником — из всего позволенного у них есть только творог, и юра делает пометку, что нужно будет сходить в магазин и закинуть в холодильник хоть что-то съестное. на всякий случай он пробует творог и сам, и, уверившись, что тот не прокис, накладывает несколько ложек котёнку. тот долго принюхивается к наверняка незнакомой пище, и на пробу облизывает кусочек рассыпчатого творога, после чего остервенело набрасывается на предоставленную еду. юра чувствует себя чуть более счастливым, и на секунду даже забывается, легко улыбаясь рыжему котёнку. но тот доедает, и наступает самая неприятная часть — мытьё полностью. но на удивление, там всё проходит чуть более спокойно — юра всё же думает о том, что не такой уж он и безответственный, раз его почти прекратил бояться кот.       правда, потом кот вырывается. юра думает «блять», а потом ещё много чего в подобном русле думает, стоит оказаться, что дверь в спальню приоткрыта. юре ещё кажется, что сейчас ему придётся выслушивать долгие нотации относительно домашних животных в этой квартире. особенно когда их притаскивает юра. особенно в восемь утра воскресенья. особенно если это животное будит никиту, и мы говорим даже не о юре. сначала сон как рукой снимает, а потом юра слышит из-за теперь открытой на половину двери мягкий перестук кошачьих лапок и ему внезапно хочется разлечься хоть на полу и просто полежать с закрытыми глазами, которые устали, насмотревшись на роды спросонья. поэтому он просто уходит на кухню, где ставит чайник и привычно достаёт две кружки, закидывая по пакетику чёрного чая. он очень отдалённо слышит, как царапают паркет когти кота, и чувствует, как счётчик на бомбе подходит к нулю. сам он невозмутимо заливает кипятком кружки и отпивает из своей, усаживаясь на диван и блаженно прикрывая глаза, потому что это, вообще-то, первый раз за последние шесть часов, когда он смог присесть себе спокойно, без вечной беготни.       — ай, блять!.. — слышит юра и пару раз моргает в пустоту, словно он здесь не при чём. ну, вообще, он и правда не при чём — кот сам залез на кровать, тем более, что он чистый, мытый, пахнет теперь вкусно. — что за хуйня?.. — вновь доносится непонимающий голос из спальни, и юра сдерживается, чтобы не улыбнуться уголками губ. ладно, ему, честно, плевать — поэтому он смеётся в голос с угрозой для самого себя случайно облиться чаем. — юра, мать твою! — агрессивный топот босых ног быстро оказывается уже напротив юры, но его смех не сходит на нет, казалось, только сильнее становится. — как это, по-твоему, называется?       — чш-ш, — юра показательно прикладывает указательный палец к губам, призывая к тишине. — я вернулся с дежурства, где выслушивал оры новорождённого на протяжении часа. а это наш новый кот, прошу любить и жаловать. — он невозмутимо пожимает плечами и вновь делает глоток чая, поднимаясь с дивана и садясь за стол, чтобы за бушующим недовольством никиты было удобнее наблюдать.       — а меня спросить — нет? — и как-то после слов юры сам собой гнев испаряется — одно лишь слабое недовольство на самом дне океана плещется, готовое в любой момент всплыть новым всплеском цунами, которое наверняка превратится в самый обычный прилив. напротив юры он не садится привычно — из чистой гордости, и юре кот ещё больше никиту напоминает, потому что оба ведут себя, как засранцы, а только до ласки дорвутся — так становятся пушистыми и безобидными.       — ну, у нас закончились знакомые, которым можно сливать животных, поэтому теперь он живёт с нами. неужели ты думаешь, что мне стоило оставить его на морозе? — юра обхватывает кружку пальцами, точно зная, что никита так никогда не ответит, а юра себе так никогда сделать не позволит — потому что без помощи бросить нуждающегося было выше его сил. намного, намного выше. где-то там, до куда ему никогда не дорваться.       — сука.       — слабо. — усмехается чуть устало юра, опустошая кружку до конца. — ты как, назад заснёшь, или комок шерсти тебя в такой ужас привёл?       никита глаза закатывает, вселенское недовольство на лице изображает карикатурно, но отвечает покорно: — знаешь, этот комок шерсти чуть меня не распорол, когда я попытался его обнять, подумав, блять, что это ты.       и не смеяться — это тоже выше сил самого юры. он ржёт в голос и чуть не разбивает кружку, потому что, когда он смеётся, он готов разнести случайно всё вокруг. хотя за кружку было бы обидно. и за руки, которые сейчас так ожесточённо превращают столешницу в отбивную, а сам он содрогается от смеха.       уже спустя полчаса никита засыпает первым, в то время как юра наслаждается тёплыми руками, что оплетают его со спины аккуратно. в их спутанных ногах укрылся и кот, имя которому они не дали — пока что он так и будет назван безликим «кот». думать о чём-то стороннем, когда прямо в затылок ему тепло выдыхают, а чужая грудь за спиной равномерно вздымается, не удаётся — это всё так же выше его собственных сил. хотя бы потому, что спящий никита всегда намного искреннее даже в прикосновениях и ровном дыхании.

***

ситуация 3, когда юра

заботится о никите.

      не то чтобы юра яро любил читать книги. ему в принципе за последние четыре года удавалось читать только учебники, что от простого дыхания, казалось, рассыплются — настолько старыми они были, что корешки их стирались в труху. ещё он читал статьи, выхватывал последнюю информацию из новостных каналов, рецепты, над которыми он впоследствии колдовал, потому что постоянно в них попадались такие ингредиенты как редис или рыба, которую юра на дух не переносит. а сейчас, протирая морозным вечером полки на прямом шкафу и замечая несколько книг, сложенных в аккуратную стопку страницами к стене. они словно совсем новые, только покрылись тонким слоем пыли. и давно они здесь? юра совсем не замечал их. из чистого человеческого любопытства он берёт в руки три увесистые книги, заодно протирая участок белой полки, что был скрыт под бумажной обложкой. вот в самом верху расположился «демиан» германа гессе, под ним — «голый завтрак» уильяма берроуза, и в самом низу укрылась «зелёная миля» стивена кинга. с двумя книгами из трёх он уже был знаком, а третью оглядывает беспристрастным взглядом, поворачивая её оборотом к себе и читая информацию об авторе и содержании. краткое содержание впечатлило внутреннего ценителя юры — того, что на шумных вечеринках просыпался после бутылки чего-то покрепче шампанского, двух сигарет, выкуренных до фильтра, и свежего воздуха с крыльца дома или балкона, когда появлялась возможность говорить настолько убедительно и связано, что становилось даже не по себе.       юра возвращает «зелёную милю» и «демиана» назад на полку, держа в руках том «голого завтрака» с надеждой, что сейчас, субботним вечером, ему удастся почитать спокойно и с комфортом. щёлкает закипевший чайник, и он привычно ставит на столешницу две кружки, уже автоматическим жестом заливая кипятком два чайных пакетика. стоит ему выйти из неведомых раздумий, и он с тенью досады всматривается в потемневшую воду. не так уж печально, и в одну из кружек он добавляет ложку сахара, тщательно перемешивая. оставив рядом с книгой на столешницу лиловую кружку с чайным пакетиком, сам он подхватывает белую и чувствует, как от той слабо веет запахом растворяющегося сахара. слишком сладко, уж точно не для юры.       в спальне не горит даже настольная лампа около компьютера, свет экрана которого на секунду ослепляет юру с дверного проёма. он проходит дальше в комнату, прикрывая ногой за собой дверь и ставя чашку рядом с никитой, что, сложив ноги на край стула и прижав колени к груди, умело, но заторможенно орудовал мышкой и клавиатурой, чуть щурясь от света экрана. юра вздыхает, несколько раз тыча на кнопку на клавиатуре, что понижает яркость.       — никит, ты идиот?       — я не идиот, я занят. — никита медленно моргает и поворачивается на юру, который, сложив руки на груди, приподнял брови — это едва ли можно было заметить в потускневшем свете экрана, но никита всё рано замечает. замечает и улыбается уголками губ, думая крайней мыслью о том, что юра очень красивый: когда в домашней растянутой футболке стоит в темноте перед ним, сложив жилистые руки, локти которых прикрыты рукавами футболки, с собранными в быстрый и разваливающийся пучок на затылке волосами, что прядями выпадали из едва закреплённой причёски. юра сам по себе невероятно красивый, со всеми этими густыми бровями, вьющимися волосами, что теперь были выжжены утюжком и выпрямлены, карими глазами, похожими на свежий горный мёд и жжённое дерево. возможно, никита стал совсем немного зависим. хотя бы от волос юноши — потому что те до невозможного очаровательны. они были суховатыми, невероятно приятными наощупь, что он чувствовал каждый вечер, который они засыпали рядом.       — никита, мать твою! — юра щёлкает пальцами перед глазами никиты, заставляя того отмереть, чуть дёрнувшись и задев костяшками пальцев горячую кружку. слышится шипящее «блять», и юра усмехается, словно восторжествовавшему правосудию: — это вселенская месть. ожоги поцеловать, или сам справишься?       и никита, вопреки всему, что юра хотел пошутить после, протягивает едва ли обожжённую руку вперёд. юра с лёгким удивлением смотрит на выставленную перед ним кисть, а потом аккуратно подхватывает чужое запястье пальцами, подаваясь вперёд. в тусклом свете, исходящем от компьютера, он видит лишь ладонь и собственные пальцы, обхватывающие тёплую кожу. осторожно, невесомо, он приподнимает кисть за запястье ближе к лицу, касаясь сухими и покусанными губами горячей кожи в местах, которых коснулась кружка и капли кипятка. неощутимо обхватывает губами костяшку среднего пальца, усмехается, когда рука чужая вздрагивает от его действий. юра задерживается на секунду на выступающей косточке запястья, отчего-то решив подняться по руке выше, и отстраняется, словно и не было этого акта нежности.       — пей чай, гений, и ложись спать. — юра усаживается на край кровати, опираясь на ладони за спиной и наблюдая за никитой. — серьёзно, ты выглядишь немногим лучше чела, который вчера окочурился в отделении. — никита хочет сказать ещё что-то, наверняка отпустить саркастичную шутку о смерти, которых он понахватался от юры, и тот прерывает его убедительным взглядом. — я тебя умоляю, просто опрокинь в себя эту чёртову кружку и иди сюда.       никита не спорит, делает последний глоток из кружки и оставляет пустую керамику около клавиатуры, а сам перебирается со стула на кровать, усаживаясь напротив юры. в приятном полумраке, освещаемом экраном компьютера, что через несколько минут потухнет, хочется только на юру и смотреть: всматриваться в каждую деталь, заметную глазу. рассматривать очертания, составлять портрет любимого человека, которого он выучил наизусть за всё время их знакомства. складывает ноги и смотрит, чуть подавшись вперёд. юра улыбается, позволяя себя рассматривать, словно картину, а после он обхватывает никиту за плечи, утягивая на себя. сам ложится спиной к изголовью кровати, голову никиты укладывая на своё плечо, удерживая в руках настолько аккуратно, насколько только мог.       а потом чувствует, как медленно разрушается что-то внутри, только недавно вновь отстроенное. напряжение, исходящее от чужого тела, он чувствует невероятно хорошо — замечает, как сжимают пальцы левой руки белое одеяло, комкают остервенело. чувствует, как медленно никита, подобно черепахе, голову в плечи втягивает, сползает на подушки и чувствует себя настолько виноватым, каким ни разу в жизни, наверное, не чувствовал. юра тоже себя виноватым неимоверно чувствует, потому что снова зашёл слишком далеко, снова спугнул и, кажется, сделал хуже. они молчат, и это молчание, кажется, сделает только хуже.       — никит? — зовёт его юра, и никита выползает из-под подушек и края одеяла, куда спрятался с головой, что только волосы торчали. юра не сдерживает улыбки самыми уголками губ, немного виноватую, но настолько нежную, что во тьме глаз никиты что-то отчаянно тает и он чувствует, как растворяется в этом тепле и той нежности, что ему дают. — всё в порядке? — спрашивает аккуратно и тянется коснуться никитиных волос, но одёргивает себя, укладывая руку на бедро. он и так сделал что-то сверх… сверх. сверх того, что было позволено. никите себя пересилить пока что не удавалось.       никита молчит несколько секунд, но тянутся они слишком долго — не на секунды, а на десятки минут, которые для юры проходят в беспокойном ожидании. он рядом с никитой в принципе другим становился. спокойным, терпеливым, знающим меру — боялся, что сделает хуже, хотя в общении с другими людьми он становился абсолютно другим. никите было приятно знать, что он может видеть его таким. другим, настоящим, уставшим, а не агрессивно-жестоким студентом, что с друзьями ловил монетки в фонтанах, а после отдавал их уличным музыкантам, с которыми танцевал от скуки, забивая на собственную усталость, собственное нежелание находиться рядом с людьми, собственную эмоциональную недостаточность. а ещё никита винил себя самого, что не был «под стать юре». что переодически пугался собственных чувств и эмоций по отношению к тогда ещё другу. сейчас… сейчас он, наконец, принял железобетонно собственные чувства и трепет, что отдавал безвозвратно юноше, что беспокойно смотрел на него напротив. правда, проявлять их он тоже сомневался — потому что боялся, потому что тревожно, потому что навязчивая мысль, что его вновь покинут из-за его же действий подстёгивала молчать, затихать и не затрагивать тему чувств своих, просто вслушиваясь в брошенное перед выходом из квартиры «люблю тебя» и продолжая сидеть в ти-ши-не.       никита вновь переводит взгляд назад на юру. наблюдает, как тот заправляет прядь кудрявых волос за ухо, продолжая терпеливо ждать ответа никиты на собственный расплывчатый вопрос, заданный с минуты назад. по ощущениям. никита моргает, сбрасывая с себя вновь вырисовывающееся пугающее наваждение, как хлопает дверь в квартиру и воцаряется тишина — без юры и без кота, что спал сейчас в подушках, куда до этого никита прятал голову от собственного молодого человека. никита вдыхает глубоко через нос и медленно-медленно выдыхает. садится на колени, вновь задумывается, видя, как юра выжидающе вскидывает бровь, складывая руки на груди привычным жестом. экран компьютера гаснет и как-то всё проще становится, когда комнату призрачными лучами освещает лишь луна. юра вздыхает, подаваясь вперёд, к никите, который долго мучается мыслями, цепляет пальцы, царапая светлые фаланги, и аккуратно усаживает его себе на бёдра, застывая в положении сидя. никита моргает несколько раз и в светлых глазах ярко видно облегчение. юра в первый раз за вечер чётко понимает, что сделал что-то верно. никита смотрит прямо, в тёмные глаза, что скрыты стёклами очков, плещет внезапно нахлынувшей уверенностью и складывает руки на чужие плечи — но как уверенность появилась резко, так она и испаряется стремительно, поэтому дальше он не заходит, робко удерживаясь на внезапно ослабших коленях подрагивающими пальцами. юра успокаивающе улыбается, укладывая руки на выраженную талию никиты и аккуратно поглаживая кожу сквозь ткань футболки большими пальцами. никита довольно прикрывает глаза и слышит, как тихо смеётся юра, отчего смущается, подобно совсем зелёному подростку, пряча лицо в крепком плече юры. тот отнимает руки от тёплого тела, на что слышит едва различимый вздох, и опускает руки на щёки никиты, приближая его лицо к своему, едва не касаясь друг друга кончиками носов. несколько секунд он просто вглядывается в невероятной красоты глаза напротив, что так сильно напоминают небо, украшенное чайками, а после говорит на грани слышимости, вкрадчиво и уверенно:       — я никуда не исчезну. никогда. я не собираюсь торопить тебя или принуждать к чему-то. если ты не захочешь, чтобы я делал что-то — я пойму и не стану. прошу тебя, я не показатель того, насколько ты правильный, если ты чувствуешь что-то к кому-то. ты не должен этого бояться. — и говорит он так убедительно и настолько честно, что никите внезапно хочется пустить слёзы по щекам, но он отчаянно держится, когда дорогой сердцу человек напротив вновь улыбается, и никита как-то неожиданно в полной мере осознаёт на что он готов ради этой улыбки, которую ему просто так дарят каждый день.       юра подаётся вперёд, осторожно прикасаясь к тонким губам напротив. замирает на секунды, ожидая. никита на весь свой страх быть отвергнутым даже спустя такое количество времени забивает уверенно, отвечая, в доверительный поцелуй вливаясь. у юры губы холодные, как и он сам целиком и полностью, они потрескавшиеся, временами кровоточащие, но такие ласковые, что никите их вечно целоватьцеловатьцеловать хочется, наверное, даже не прерываясь. юра ближе к себе никиту притягивает, поглаживает осторожно подушечками длинных пальцев скулы, обводя нежную кожу под глазами. отстраняется медленно, запечатлевая прохладный поцелуй в уголок губ и улыбается сам в привычной манере:       — знаешь, я бы зашёл чуть дальше, но, боюсь, малышам пора баиньки. — и подмигивает так чертовски привлекательно, что никита закатывает глаза, удобно восседая на юношеских бёдрах, опуская на них руки и уже твёрдо упираясь о крепкую кость.       никита мимоходом, словно случайно задевает губами линию челюсти юры, когда сползает с него, откидываясь на подушки, прямо под смотавшегося в рыжий комок шерсти кота, раскидывая руки в стороны, одной ощутимо ударив юре по рёбрам. конечно же, не специально. наверное. — для справки, я старше тебя. — отмечает никита, поворачивая голову на юру и подмигивая ему в ответ, как секундами назад это сделал сам юра. он смеётся в потолок, когда юра досадно цокает языком и ложится рядом, гладя мягкую шерсть кота, и чувствует себя счастливым, засыпая с уставшей, но невероятно довольной улыбкой.

***

ситуация 4, когда никита

заботится о юре.

      юра с привычной агрессией в глазах смотрит на плойку в его руках, всё ещё не совсем понимая как она работает и почему его волосы не выпрямляются ею от слова совсем, как бы он ни старался. он в принципе не особо свои волосы любил. кудрявые, густые, за которыми требуется постоянный уход, хотя, одновременно с этим, юра испытывал сильнейшее желание эти самые волосы попросту сжечь, или обрезать к чертям — правда он понимал, что с короткими будет выглядеть для самого себя максимально плохо. юра вздыхает и поднимается с края ванной, подходя ближе к зеркалу и смотря в отражение на эти самые кудри. никите они нравились. никита перебирал пальцами волнистые пряди, когда юра лежал на его коленях, устало рассказывая о сегодняшних пациентах. никита играл кончиками волос со спины, когда юра заваривал им чай, трепал по голове мимоходом и часто просил не выпрямлять шикарные волосы, потому что это их и портит, и, вообще-то, избавляет юру от забавных и очаровательных кудрей. юра хмурит тёмные брови, щёлкает несколько раз газовой зажигалкой, поджигая сигарету, и глубоко затягивается, приятно понимая, что весь дым вытянет вентиляция. удерживает сигарету меж тонких губ, ожидая нетерпеливо когда утюжок разогреется. в это время он старается аккуратно разделить волосы на пряди, но обжигается костяшками пальцев о горячие пластины, выдавая громкое «блять». с недовольным вздохом он продолжает попытки выпрямиться — успехом они не венчаются. плойка летит в раковину, освободившейся рукой юра, жмурясь, протирает переносицу, пальцами второй руки сбрасывая серую горстку остывшего пепла на керамический широкий бортик раковины. чувствует себя беспомощным из-за идиотской плойки, что, между прочим, сама плоха, раз не может даже волосы выпрямить. юра вновь берет её в руки и старается выпрямить одну-единственную прядь во второй раз, и как-то злость, которая скапливается резким наплывом внутри него, испаряется, стоит ему с силой сжать корпус утюжка, чуть дольше положенного оставляя горячие пластины на волосах. с надеждой, что хотя бы сейчас у него всё вышло, он отнимает плойку от пряди. глубоко вдыхает, чувствуя фильтр на зубах и губах, и замахивается плойкой, желая бросить её со всей силы в зеркало, что чётко отражает его собственную неудачу, но сдерживается, до дрожи сжимая в пальцах бедную технику.       никита в самый подходящий момент оказывается в дверном проёме ванной — юра замечает его через зеркало, но не обращает внимания, стараясь совладать с собой. стряхивает слишком резким движением пепел к старой горсти, вновь затягивается, сменяя серую пыль на ярко-рыжий фейерверк прямо на кончике сигареты. никиту, кажется, ничего не смущает и не пугает — он вплывает в ванную комнату, становясь позади юры и выдыхая ему прямо в плечо. сам юра закрывает глаза и пластик плойки стискивает сильнее, надеясь, что он не треснет. никита неслышно усмехается, ненавязчивым движением вынимая из бледных фаланг сигарету и затягиваясь единым движением, после туша её о капли на дне раковины и оставляя там же. вынимает из другой руки юры плойку, аккуратно поглаживая его по так и застывшей в одном положении руке, касаясь обожжённых костяшек пальцев и принимаясь за новое разделение прядей. никита не теряет возможности в тишине насладиться пока ещё кудрями — перебирает их, пропуская меж пальцев, подобно воде, касается кожи головы, лёгкими массажными движениями расслабляя напряжённого юру. никиту ничто уже не пугает — только то, что юра забывает пить свои успокоительные, и то он не специально это делает. наверное.       — не стоит злиться, дай я тебе помогу. расслабься. — уточняет никита, усмехаясь и мастерски орудуя плойкой, в секунды выпрямляя пряди волос. он заправляет прядь волос за ухо, перегибается через плечо и запечатлевает поцелуй на линии чёткой челюсти, поглаживая большим пальцем подбородок юры, разворачивая его голову немного в сторону для собственного удобства.       юра под пальцами тёплыми на своих волосах расслабляется, прикрывая глаза и дыша глубоко, спокойно — доверяет, позволяя никите заняться его волосами. позволяя оказать помощь. юра в принципе рядом с никитой становился милейшим паинькой, но это праздник только на пять минут — после этого возвращались излюбленные шутки чернющие, насмешливые высказывания и саркастичные улыбки, отравляющие жизнь окружающих. никита юру всецело любил — и каждую его ядовитую ухмылку с усмешкой открытой в глазах тоже, бесспорно. у юры грудь размеренно вздымается, и никита засматривается на умиротворённое лицо, рассматривая каждую разгладившуюся черту, что он видит так редко.       — если ты сожжёшь мне волосы — я откручу тебе голову. — откликается юра, ухмыляясь, не прекращая держать глаза закрытыми от удовольствия прикосновений. никита цокает языком, но возвращается к своему занятию, в скором времени заканчивая с выпрямлением прядей.       отпускать юрины волосы ему не хочется совсем. отпускать юру самого ему не хочется — его хочется прижать к этой чёртовой раковине, зацеловать губы искусанные и забить на съёмки ролика, посвящая весь день одним лишь поцелуям и, возможно, чему-то большему. они так и застывают: юра, убрав плойку в ящик и сложив руки на груди, и никита, держащий пальцы в волосах юноши и раздумывающий над риском поступка, который он сейчас хотел совершить. юра эти мысли видит, они на лице никиты отображаются легко, и он молчит терпеливо, лишь тихо усмехаясь собственному отражению в зеркале. юра разворачивается к никите лицом, вскидывая бровь:       — мы идём, или ты хочешь вытрахать из меня душу прямо здесь?       усмешка очередная ядовитая по губам расплывается, потому что он и сам не против такого расклада и развития событий, но никита в ответ молчит. молчит, вздыхая и качая головой, одной ладонью опираясь на раковину, вторую укладывая на затылок юры, притягивая его ближе к себе, губ холодных касаясь — как и хотел секундами назад, располагая к себе и це-лу-я глубоко, чувственно и медленно, смакуя каждый момент, каждую секунду, что приятнейшим воспоминанием замирала в памяти. юра был другого темпа. юра целовался, словно срываясь с цепи, кусая, вылизывая, не оставляя на губах и теле живых мест — клеймя, отпечатывая на каждом горящем огнём участка тела знак собственности своей словно. никита был более медлительным в этом плане, спокойным — ему не нужно было никуда торопиться, наслаждаясь временем, проведённым с любимым человеком за столь любопытным занятием. в этом они с юрой были точными противоположностями, и нельзя сказать, что их это не устраивало. никита отстраняется от юры, улыбаясь уголками губ юноше напротив. возможно, идея забыть про съёмку видеоролика сейчас была не такой отвратной, но юра судьбу собственную испытывает: лицо никиты к себе приближает ладонями, целует с несвойственной ему нежностью в уголки губ, аккуратно прикусывает кожу под выступающей костью челюсти и плавно испаряется из рук никиты:       — идём, у нас ролик. — и смеётся так громко, когда собирает часть волос в хвост на затылке и направляется на кухню, заваривая чай себе и своему парню, которого хотелось целоватьцеловатьцеловать весь вечер.       никита усмехается — зная, что видео они сегодня нормально снять не смогут. хотя бы потому, что юра одет в футболку самого никиты, и уже не так страшно, что самые проницательные подписчики могут это заметить.