Только ты будешь тем, что похоронит меня

      Голову зажимает в тиски от нахлынувших мыслей, воспоминаний, и от чувства, что сейчас нужно принять решение, принять одну из сторон и в итоге не пожалеть о своём выборе. Пойти в сторону, на табличке которой написано «Паудер»? Или же остаться стоять на стороне с табличкой «Джинкс»? Закрывая глаза настолько крепко, что перед собой она видит пятна, а уже эти пятна образуют неаккуратные образы, указатели, что тычут в лицо и на которых можно разобрать одно только «Джинкс».       – Она отвернётся от тебя! Как и тогда сделала это!       – Я на твоей стороне! Даю тебе слово!       – Все предали нас, Джинкс! Им не понять нас!       Заместо чего-либо хочется просто исчезнуть с этого места, на котором сейчас стояли тонкие ноги в массивных ботинках. Не хочется слышать ничего, только желание лишиться слуха, пропасть и не существовать здесь и сейчас.       И никогда раньше у нее не возникало желания взвешивать свои мысли настолько ответственно, и настолько четко раскладывать факты на чашах весов. На какой из двух сторон будет лучше? Какая сторона сейчас врёт? И если кто врёт, то делает ли это на благо кому?       – Приди в себя, Паудер! Вспомни, кто ты! Я же знаю, ты всё помнишь!       – Не слушай её! Она предала тебя!       Внутренности сжимают сами себя от напряжения, от этих криков. Этот скрежет стульев по полу сбивает с толка сильнее, раздражает, но отчасти позволяет расслышать окружение более чётко. Каждый скрип — один из фактов, который падает на чашу весов, перевешивает в одну сторону, следом на другую чашу падает другой более весомый аргумент. Вай… Сестра, но предала. Силко… Взял под своё крыло, но тоже не без греха.       И каждая мысль летает вокруг головы, перед глазами, и каждая из них издаёт свой голос — называет очередной аргумент, прыгает из одной чаши в другую, заставляет путаться сильнее.       А может вовсе малышку Паудер никогда не ценили. Она не была чем то важным, не была любимой. Лишь обуза для «семьи». И только лишь с приходом «Джинкс» пришло и чувство какой-то защиты, тепла… Один только Силко обратил должное внимание на неё, и не стал опускать ниже, а лишь поднимал на руках выше, помогал увидеть больше, чем она может. И делал это всегда, в отличии от родной сестры. Но теперь уже бывшей сестры. У Джинкс нету ни братьев, ни сестёр. Есть только она сама, и есть Силко, который не дал ей однажды совсем утонуть в океане предательства от человека, от которого меньше всего этого ждёшь.       – Паудер!       И что внутренне, что снаружи — Силко был рад, что Вай снова подала голос. Решающий голос, который и послужит спусковым крючком, чтобы Джинкс уже не терпела давления, которое подразумевало вспомнить, кто она есть. Со вскриком без слов она сжала пальцами рукоять пулемёта и развернулась, взглянув последний раз в глаза уже ничего не значимой в жизни Джинкс девушки и выпустила очередь выстрелов в её сторону. Из чуть больше десятка пуль в цель попадает лишь несколько, но как точно.       Связанными на запястьях руками Силко делает ещё несколько выстрелов уже в другого гостя этого вечера — Кейтлин. Он не спрашивает разрешения, просто делает, отчасти потому, чтобы Джинкс не пришлось брать ещё один кровавый след на свою душу, и отчасти потому, чтобы не пришлось трепаться, а стоит ли убивать вторую.       Силко громко и тяжело дышит, хоть и дал бы голову не отсечение, что Джинкс, – его сокровище, – не выстрелит в него. В силу тугих верёвок вдохнуть полной грудью удавалось нелегко, но Силко всё ещё имел возможность дышать в отличии от некоторых лишенных такой привилегии личностей, — и это успокаивало.       Джинкс роняет пулемет рядом с собой, отшатывается назад, чуть не спотыкаясь о свои же ноги, осматривая результат своих раздумий, взвешиваний. Ее потряхивает, но сильнее заставляет вздрогнуть глухой звук упавшего на пол пистолета из рук Силко.       – Ты всё правильно сделала, детка…       И пусть лицо Силко не выражало почти никаких эмоций, внутри он искренне считал и знал её выбор правильным. Не видел никакого другого исхода, но теперь это должна понять и она сама.       – Вай…       Джинкс не держит свои слёзы, даёт им волю, и надеется что сейчас, может быть, она проснётся? Может быть это был самый ужасный сон? Уверена ли она в своём решении, даже когда пути назад уже совсем нет?       – Джинкс…       Силко не делает резких движений, лишь опускает руки на колени, а взгляд не отрывает от нее, плачущей, такой с виду слабой… Какой он её и взял однажды. И может об этом важно напомнить.       – Вай!       Её голос повышается на несколько тонов, а руки судорожно пытаются вытереть слезы и остановить их вовсе. Не показывать слабость.       – Джинкс, детка… Посмотри сюда. Взгляни. Ты отплатила предателю. Ты не смогла бы это сделать, будь ты одна. Но сейчас ты… Сильная. Теперь это не маленькая слабая девочка. Твои слёзы — это слёзы победы над малышкой Паудер. Я вижу перед собой Джинкс, не Паудер.       Яркие глаза всё ещё метались от одного тела к другому, в голове снова мысли, и теперь уже твердящие о том, что выбор сделан, и что этот выбор необратим. И может Джинкс была бы снова готова спорить о том, что говорит её внутреннее «Я», но было ясно то, что теперь это была лишь внутренняя Джинкс, без намёка на Паудер. А поверх были слышны слова человека, который ее спас. И они перекрыли другие голоса.       – Ты идеальна…       Идеальна. Джинкс идеальна. Благодаря лишь одному человеку, который дышит здесь вместе с ней.       Ещё раз она вытрет последние слёзы, откинет голову назад, делая тяжелый вздох и тут же упадет на колени рядом со стулом Силко, не оборачиваясь назад, разрезая верёвки и заглядывая в глаза единственному значимому человеку в ее жизни.       – Прости… Прости меня…       Джинкс всё ещё дрожит от осознания, что может быть одной мыслью больше, другой меньше, и сейчас бы на этом стуле сидело бы уже мертвое тело.       Силко тянет к ней уже свободные руки, довольно осторожно хватая ее лицо в ладони и оставляет на ее лбу совсем невесомый поцелуй еле влажными тонкими губами.       – В любом случае только ты будешь тем, что похоронит меня.

***