о расплыве синеватой собаки

Юнги вернулся на кухню, чтобы выбросить пустую упаковку из-под йогурта, и Хосок, наблюдая его уходящую по коридору обратно в спальню фигуру, понял, что больше не любит его. Он пытался — честно, преданно, откровенно. И знал, что Юнги чувствует что-то к нему: он наконец-то был любим кем-то и, пожалуй, это была причина, по которой он встречался с Хосоком. Они ссорились сегодня весь день; прекратили только к трем часам, когда Хосок выскочил на холодную летнюю улицу, побродил по району, зашел в продуктовый. Юнги открыл ему дверь по возвращении и лег спать. Хосок лег рядом с ним и обнял. Потом предложил йогурт. На кухне, куда он ушел после, было легче дышать, потому что Юнги, который на все его попытки отвечал одинаково-прохладно, был в другой комнате. И их ссора белела на подоконнике и о ней все забыли, так же, как и Хосок мог забыть сейчас о том, что нуждается в Юнги, так же, как Хосок мог забыть сейчас о том, что больше его не любит. На кухонном столе в ряд лежали чайные ложки — когда Хосок уходил, их здесь не было. Он достал книгу. Это был всего-лишь второй месяц их отношений. Они приехали в Пусан на неделю. Квартира, в которой они жили, досталась им от родителей Юнги. Шел третий день, как они приехали, но казалось, что они живут вместе уже долгие годы. Хосок готовил им кофе в турке — в первый день у него получилось блестяще, а сегодня кофе убежало. Плита испачкалась, запахло жареным. Хосок убрал за собой кое-как, потому что плита еще не остыла. А потом у него началось совещание в зуме и он не успел. Он вернулся к книге, которую читал второй день. Это был Исаия Берлин, книга Юнги, которую Хосок выпросил у него и теперь страдал. Это была та литература, которую Юнги глотал пачками стремительно и неумолимо, но Хосок, который в своей жизни никогда не читал философские труды, пытался осилить ее непомерным усилием. Он часто чувствовал себя идиотом рядом с Юнги, потому что последний был старше и образованнее, и это чувствовалось постоянно. Через пол часа Юнги снова показался на кухне. — Пойдем гулять? — Хосок оторвался от книги, положил в рот маленький кусочек сыра, который ел все это время. — Может позже? Во сколько твои родители нас ждут? — В восемь. Они договаривались о прогулке сегодня утром. Но из-за последних событий Хосок не думал, что это все же случится. Он закрыл книгу, зажав пальцем страницу; сейчас было только пол пятого. — Если пойдем сейчас, нам придется довольно долго гулять. Юнги поднял бровь. — Ты помнишь, что это самый большой район в Пусане? — Да. Юнги склонил набок голову, и Хосок опустил взгляд на книгу. Он чувствовал себя еще большим идиотом, чем обычно. — Давай через минут пятнадцать, — Юнги, не дав Хосоку закончить, снова направился в спальню. Он вслед добавил: — Мне нужно закончить работу. — Боже, — выдохнул Хосок едва слышно, откладывая книгу в сторону и притягивая к себе ноутбук. Чтение было для него сравни экзекуции, которой он с мазохисткой негой себя предавал, но он не мог подорваться на прогулку лишь по одному зову Юнги. И больше всего в уходящем шаге его пугало — почему Юнги думал обратное. Хосок принялся быстро печатать, потом оделся и оставил книгу на столе. Погода была капризной — то жарко, то холодно, и они шли в абсолютном молчании первые полчаса. Потом Хосок спросил, не водятся ли здесь в кустах гадюки. — Гадюки? Не слышал, — Юнги привел его в какую-то парковую зону и они шли вдоль берега канала к заливу. Ветер трепал высокую траву. То тут, то там Хосок замечал красные цветы кровохлебки. — У нас в Канныне водятся. — Гадюки в реках? — Да, — немного подумав, Хосок добавил: — и ужи. — Возможно, ужи тут есть. Они свернули на какую-то тропу, стараясь пройти ближе к реке. В какой-то момент перед ними оказалась стена высокой травы, так что им пришлось повернуть обратно. Когда они вышли из заповедника в город, Юнги показал на незнакомый дом. — Жил бы тут? Хосок уже наловчился отвечать на этот вопрос. — Нет. — Почему? Вчера, когда они гуляли по городу и, казалось, ничего романтичнее Хосок не испытывал за всю свою двадцатилетнюю жизнь, Юнги все время задавал ему этот вопрос. Эта игра сначала раздражала Хосока, потому что он не мог понять, как можно ответить на такой вопрос. Но он не мог сказать «перестань» и, в конце-концов, он втянулся. — Цвет не нравится. — А в этом жил бы? — Нет. — Почему? — У него странные балконы. — А в этом. — Да. Юнги посмотрел на него. — Там внизу магазин, — Хосок указал на Севен-Элевен. — Удобно. Заповедник по правую руку закончился; теперь их со всех сторон окружал бетон. — Видишь это здание? — спросил Юнги. — Здесь лечат людей от радиации. Они проходили мимо большой больницы. Дальше шла автомагистраль. Хосок не понимал, куда они идут, потому что вокруг была бесконечная стройка и море машин. Но Юнги продолжал упрямо идти вперед. Откуда-то появилась железная дорога. — Дай мне руку, — Юнги поймал его ладонь и помог Хосоку перейти рельсы, хотя в этом не было нужды. Впереди за магистралью возвышались бесконечные небоскребы и рядом с ними черной тушью темнели подъемные краны и тракторы. Хосок увидел край неба, когда рука Юнги резко потянула его вниз. Он задержал дыхание, ныряя, и в груди все перевернулось, стало душно. Они съехали по каменной насыпи и оказались под мостом. Наверху гремели машины. Хосоку казалось, что в любую секунду потолок может проломиться и он умрет. Тихо текла вода. Это был тот самый канал, вдоль которого они шли час назад, но вместо высокой травы и кровохлебки вокруг был бетон. Мост был низким и, чтобы пройти под ним, приходилось согнуться вдвое. Юнги держал его руку, и они пошли. О камень разбивались их тихие шаги. В какой-то момент Юнги обернулся на него и сказал: — Хочешь, я тебя сфотографирую? Хосок не то, чтобы не хотел; ему скорее было не до этого. Но это было увлечение Юнги. Он фотографировал на пленку с шестнадцати, и у него было много старых камер, в которых Хосок не разбирался. Поэтому это было то, чего хотел Юнги. Потом мост закончился. Они вынырнули на поверхность и оказались у подножия тех небоскребов, которые еще недавно были совсем далеко. Вблизи Хосок увидел памятник, которого не было видно издалека — на площади стоял одинокий медный ребенок. Ветер пропал. Они шли вдоль канала, пока по другую его сторону ехал трактор. Машины с автомагистралью, мостом и железной дорогой остались позади. Канал огибал остров с небоскребами по дуге, и они неспешно шли, не зная, что впереди. Фигуры рабочих в блестящих касках сверкали, как жуки, на площади у небоскреба. Вокруг не было никого. Впереди показались большие валуны. В лицо ударил ветер так, что закружилась голова. Они спешно прошли камни, спускаясь в сторону. Река исчезла, и вместо нее перед Хосоком предстало море. Ветер был свежим и холодным, но он не обращал внимания. Они брели по берегу моря, скрытые от всех стеной стройки. Потом остановились, сели и долго смотрели на воду. Хосок подумал о том, что по всем законам они должны сейчас поцеловаться, но этого не произошло. Юнги снова его сфотографировал. Хосок наблюдал, как чайка планирует над водой. Он взял Юнги за руку и спрятал их руки в кармане своей кофты. В их ладонях стало расти тепло, и Хосок готов был просидеть так тысячу лет. — Почему в Пусане песок оранжевый? Юнги посмотрел на него и забавно прищурился. — А какой песок у тебя дома? — Желтый, — Хосок спрятал улыбку в вороте кофты. — Блекло-желтый? — Вау. — Блекло-бежевый. — Угу. — И светлее, чем этот. — …Это не оранжевый, — немного подумав, сказал Юнги. Хосок проследил за его взглядом и посмотрел на песок, на котором они сидели. — Немного коричневый? Хосок уткнулся носом ему в плечо. У него не было сил, чтобы ответить. Их ссора растворилась в морской соли, оставив после себя белый след. Юнги крепко держал его руку, и внутри вдруг стало очень пусто. Они сидели так еще очень долго, и все это время Хосок хотел сказать «я люблю тебя», но он так и не смог.