О шрамах и занавесках

— Вот мы и дома. Ничего, как видишь, не изменилось. В квартиру неловко ввалились два человека. Один, в милицейской шинели, прежде чем захлопнуть входную дверь, высунулся на площадку и оглянулся. Когда, наконец, зашёл в квартиру, повернув ключ в замке, он обернулся ко второму и аккуратно придержал его за пояс. — Ты как, Лëш? Больно? Помочь раздеться? — Володя, — Лёша улыбнулся. — Володя, я куртку-то повешу, не совсем же я инвалид, а? Я только разуться, кажется, сам не смогу. А Владимир и думает, что за его такую улыбку он готов и помочь разуться, и раздеться, и поцеловать, чтоб не болело. Он осторожно толкает Алексея за плечи к тумбочке, потом слегка надавливая, чтобы тот присел на деревянную поверхность. Владимир приседает перед ним на корточки, расшнуровывает ботинки, стаскивает по одному и ставит на тряпицу у порога. Почти две недели назад его Алёшу доставили с ножевым ранением в живот в районную больницу. История проста: он просто остановил на улице граждан, которых незадачливая кассирша назвала грабителями, и тут же получил удар штык-ножом. Граждан потом поймали коллеги-оперативники, когда они, прикинувшись женщинами, пытались дать дёру. На руках этих товарищей, которыми оказались отец и сын, было два ограбления, убийство и, считай, два уже нападения на сотрудников милиции. Лёшу тоже к делу приписали, обещали судить тех товарищей по всей строгости закона, несмотря на то, что советский суд — самый гуманный суд в мире. Сейчас, глядя на то, как Лёша аккуратно придерживает свой бок где-то под селезёнкой, вешая пальто (без знаков отличия, неформенное, обычное, гражданское пальто, которое вообще-то было надето чуть ли не впервые за эту зиму), Белов… сожалеет. Он сожалеет о собственном бессилии, о том, что тогда его не было рядом, чтобы защитить Алексея, о том, что ему, Лёше, пришлось провести почти две недели в одиночестве в палате. Владимир пришёл к нему всего два раза, чтобы не вызывать подозрений, и максимум, что он мог и сделал, это ободрительная трепка по плечу и аккуратное касание шеи кончиками пальцев. — Ну чего же ты смотришь, как на любимого покойника, а? — Захаров смотрит весело. Он всегда такой был, смелый, весёлый, очень лёгкий на подъëм, ему бы в учителя какие идти, артисты там, а не вот это вот всё, — думается Володе. И как ему объяснишь, что хоть и не пристало советскому мужчине, а уж тем более и милиционеру, так себя вести, но хочется его лелеять, нежить, просить прощения и целовать его так долго, чтобы забыли оба о несправедливости этого мира, о запретности этой любви, о том, что были оторваны друг от друга. — Идём руки мыть, Вов. Потом поцелуешь, — Алëша тянет его в сторону ванной, угадывая желание Володи. Совершенно удивительный, на людях такой по-естестественному весёлый балагур с твёрдым характером, а дома — мягкий, как тёплое масло, и чуткий. Руки после минуты ополаскивания под проточной водой всё ещё пахнут хозяйственным мылом, они наспех вытерты свежим вафельным полотенцем, и ими, ещё немного влажными, Белов зарывается в мягкие волосы Алексея, когда тянет его на себя. Лёша немного ниже, и ему приходится задирать голову, чтобы стать инициатором поцелуя. Потом ещё одного, когда рука Володи сползает на пояс Захарова. И ещё одного, когда Алёша обхватывает Владимира поперёк туловища и поглаживает его по спине. И когда они, совершенно незапыхавшиеся, разрывают поцелуй, прижимаясь лбами, Вова выкидывает небольшую шпильку: — Надо же, где-то в казённой палате нашёл зубной порошок. Ответом было хмыканье. И ласковая улыбка: — А вот после того, как ты организуешь мне чай с бутербродами, я согласен даже целоваться в кровати, — и она превращается в лукавую. — Договорились, мой хороший, сейчас, только вспомню, какая это статья, — Володе самому весело подколоть Захарова. Правда целовать того ему нравилось больше, так что пришлось капитулировать на кухню. — Это, голубчик, взятка, — уже уминая бутерброды с маслом и мармеладом (надо было бы поинтересоваться у врача Леши, можно ему мармелад или нет), сообщает Белову Алексей. — Что-о?! — возмущается Володя, но глядя на немного тусклую, но искренне весёлую улыбку, хочется поддаться на провокацию. — Ну и что товарищ милиционер предложит мне, чтобы замять этот неприятный эпизод? — Поцеловать меня? Владимир Белов смотрит на Лёшу, его губы, щеки, которые постепенно восстанавливают свой нежный розовый оттенок, серые глаза, нос с горбинкой, ещё раз на губы. — Какая профанация, Алексей Константинович, — наконец произносит Володя, прямо в губы Алёши. И совершенно бессовестно отстраняется. Чтобы поднести руку Захарова к своим губам и поцеловать сначала середину большой ладони, потом костяшки, потом широкое запястье. Руки у Лёши по-настоящему мужские, никак не спутаешь с узкими, хрупкими и аккуратными девичьими или, на худой конец, женскими. Но приятно прикасаться к ним губами, пальцами, прижимать к щеке, гладкой или слегка щетинистой, чтобы Захаров вдыхал: «Колючая…»; Лёшу, вообще, при всём желании, возможной слепоте, глухоте и прочих обстоятельствах, трудно спутать с женщиной. Он высокий (Володя, конечно, выше, но даже он признает в Алёше каланчу), крепко сложен, подтянут, голос громкий и зычный (не бас, но низкий). На работе, коллеги-следователи любят забывать о неподшитых делах на их столах, которые иногда даже не раскрыты, вспоминая при этом свои подвиги на любовном фронте. И делятся рассказами о женщинах, красивых, брюнетках, шатенках, рыжих, высоких, маленьких, мягких и приятно пахнущих, умных и деятельных (настоящие советские женщины, короче, — подводит кто-нибудь из них итог после очередной такой истории, и это звучит как тост). И невдомёк товарищам следакам, что у их собрата по делу зазноба — 1.87 роста и косая сажень в плечах, а отзывается не на «Леночка», а на «Лёша». И сидит не где-нибудь в его квартире как самый страшный секрет, а служит в милицейском отделении, ходит по улице, хулиганов шпыняет. А сейчас сидит у него на кухне, глаза отводит, потому что ладошку его поцеловали. Ну, чудо же. Володе нравится, и он прикладывается губами ко второй ладони, к тыльной её стороне. К пальцам мозолистым. Лёша отнимает ладонь, не желающий испытывать смущение, но напарывается на взгляд Володи и кладёт ладонь ему на скулу. И Вова кладёт свою сверху. Они оба в юности ухаживали за девчонками. И думать не могли тогда, что будет время, когда будут пытаться подступиться не к девушкам, выученными по комедиям и книгам приёмами, а к мужчине. Лёша поглаживает Володину скулу и осторожно убирает руку, чтобы взять ей чашку и в два глотка прикончить чай со смородиной. — Итак, ты меня напоил? — Что? — Ну, напоил? — Ну да, а… — Накормил? — Накормил. А, это ты так намекаешь, чтобы я тебя ещё и помыл, что ли? — И как ты только в следователи затесался, — покачал головой Захаров. «Смотрите, он уже и дерзить начал, всё, почуствовал свободу» — подумал Владимир. — Я про то, что ты своё выполнил. Теперь моя очередь. — А, — Белов тупо уставился в проход между коридором и кухней, где уже находился Лёша. Что ж, решение журить его, пусть даже в своих мыслях, теперь казалось донельзя преждевременным. — А посуда? — Хрен с ней, с этой посудой, пойдём, — Захаров мотнул головой в сторону спальни. И как только Вова снова начал думать о том, что ведёт себя Алексей как кот, ласковый после долгой разлуки и наглый после еды, как Лёша тихо добавил: — Я очень скучал, Володь. — Хрен с посудой, — вздохнув, согласился Белов и поднялся с табуретки. Когда он вошёл в спальню, Алëша уже сдëргивал покрывало с кровати. — Куда ты так резко? Неужели бок не болит? — Болит. Но немного, терпимо, — кивнул Алексей, складывая покрывало. — Ты это, уличное-то сними, Володь. Владимир вздохнул и принялся раздеваться. Меньше минуты прошло, а брюки и рубашка были повешены на тот же стул, на который Лёша бросил сложенное покрывало. Носки лежали рядом. Володя обернулся, Лёша стоял за его спиной, расстегивая мелкие синие пуговички на рубашке. Владимир остановил его руки, сам расстегнул последние две, потом осторожно стянул её с Захарова и прикоснулся губами к плечу. Отстранившись, он присел на кровать, расстегнул ремень, ширинку и дёрнул брюки вниз. Лёша переступил через брюки, опираясь на плечи Володи, но тот не спешил складывать их и куда-то убирать. Белов завис, глядя в одну точку. — Володя? Владимир отложил брюки на стул, не сложив их как надо и обеими руками ухватился за низ майки-алкоголички. Когда он потянул её края вверх, Лёша не сопротивлялся. Он должен был не желать того, чтобы Володя видел шрам, но, на самом-то деле, что в этом страшного? Да и на деле шрам не показался Белову каким-то ужасным. Длиной пять см, тёмно-розовый по краям, но неприпухлый, с красными точками но всей длине с обеих сторон от швов. Володя осторожно приблизился, так, что Алёша ощутил его тёплое дыхание, которое отозвалось мурашками по рукам, и прикоснулся губами к одному из концов шрама. — Володя. — М? — Ложись на кровать, а. Владимир откинул колючее одеяло и спиной заполз на неё, лёг на спину, Лёша залез следом и умостился рядом, натягивая одеяло до плеч. Захаров выдохнул сквозь зубы, Володя нахмурился. — Всё-таки больно. — Ага. — Поцеловать, чтоб прошло? — хмыкнул Владимир. И не был готов к тому, что алёшины губы прикоснутся к его плечу, а после он прижмётся лбом к нему и улыбнётся. — Володя, — вздохнул он. — Володя, ты у меня такой хороший. Некоторые так с жёнами не обращаются, как ты со мной. Целуешь, вон, обнимаешь. А я и рад. Мне б сейчас самому за девушкой какой ухаживать, а я тебя хочу. Хорошо мне, — и ещё раз поцеловал плечо. Владимир думал, что да, товарищ, высокий, статный, завидный жених ты, Лёша, но только спутался со мной, закон вот нарушаешь. — Опять думаешь, что советский закон нарушаем, да? — и зря он думал, что Алёша не поймёт. — Не думай так, пожалуйста. Не рядом со мной, хорошо? — Хорошо, — Володя обещает себе, что будет стараться. Он знает, что любит Алексея и ради него готов преступить закон. Хоть и нужно только всего одну статью. — Да. — Что «да»? — Поцелуй, чтоб не болело, — Алёша снова улыбается, будто напряжения в голосе не было минуту назад. Володя тоже улыбается. Он приподнимается, поправляет одеяло, удерживает за плечо Лёшу, который тоже хочет подняться, нависает над ним. Целует его узкие губы, потом щеку, потом где-то под ухом, отрывается и смотрит. Алёша смотрит в ответ. — Глаза у тебя красивые. Зелёные, — шепчет он. Володя снова его целует в губы. Немного спускается, прикасаясь губами к шее, и задирает майку. Аккуратно целует конец шрама, прослеживает его длину губами и целует его начало. Потом ещё раз прикладывается губами к середине белесой полоски и движется по направлению к концу, потом снова от середины к началу. Потом, в завершение, звонко целует место рядом, где краснеют точки от швов. — Лучше? — Ага. — Куриная нога. — Ты прямо как моя бабушка говоришь. Владимир усмехается и одергивает майку вниз, укладывается рядом. Обнимает руками за плечи Алёшу и утыкается в основание шеи, там тепло. Володя ведёт носом по плечу и возвращается к шее, делает вдох и выдыхает, слегка щекоча кожу. — Спать что ли собираешься? — Нет, — Алёша не пахнет как-то по-особенному, но он такой родной и тёплый, что спать в таком положении кажется замечательной перспективой. Наступает тишина. Володе есть что сказать, Лёше тоже. — Я люблю тебя, — произносит Володя тихо. Слова любви всегда лучше давались Лёше, искреннему и открытому для всего, а не ему, ироничному Белову. Тем не менее он хочет их говорить, и он говорит: — Я так скучал, Лёша. — Володя, хороший мой, я тоже, тоже тебя люблю. Я так рад вернуться, снова быть тут, — «с тобой» — он не договаривает, но оба знают об этом. — Мне немного ворочаться неудобно, ты не мог бы меня поцеловать? Первый поцелуй приходится в тёплую шею, второй под подбородком, потом Владимир легко касается губами губ Лёши и на секунду отстраняется, чтобы снова его поцеловать, на этот раз более тягуче, долго и глубоко. Лёша пользуется моментом, когда Володя разорвал поцелуй, чтобы самому быть инициатором, он целует напористо, ему явно не хватает терпения. Для удобства и устойчивости Владимир ставит руки по бокам от лёшиных плеч и нависает сверху, когда ласкает лицо Алёши, а тот обнимает его за шею. — Володя, — выдыхает Захаров. — Тридцать пять лет как Володя. Владимир укладывается головой на лëшино плечо и смотрит в окно. Там ничего интересного нет — их окна выходят во двор, живут они на четвёртом этаже, так что приходится довольствоваться видом голых веток клёна и каштана. И белого холодного неба, свет от которого падает мягким рефлексом на все горизонтальные плоскости в комнате. — Шторок не хватает, да? Занавесок каких-нибудь, а то картина больно унылая, — Володя мысленно с ним соглашается, говорить слишком лень. — Спать хочу, разбудишь через часок? — Лёша прикрывает глаза и зевает. — Разбужу, — немного отстраняется от Алёши, поправляя на нём одеяло. Через несколько минут товарищ Захаров размеренно посапывает, выдавая своё состояние относительно глубокого сна. Володя выходит из комнаты и тихо прикрывает дверь. Итак, у него есть час времени, который можно потратить, в сущности, на многое. *** — Лёша? Лёш, давай просыпайся, — Владимир снова тормошит его за плечо, потом нагибается, чтобы поцеловать его лоб. Алексей распахивает глаза, смотрит на Белова в упор. — Сделай так ещё раз, а? — просит он хриплым ото сна голосом. Володя не может ему отказать и ещё раз прикасается губами ко лбу. Лёша широко улыбается и скашивает глаза в сторону окна, в котором появился намёк на сумерки. — Сколько времени? — Без двадцати пять. Ужинать будешь? — Буду, — Лёша снова прикрывает глаза, поглаживает Володину руку. «Трогательный маньяк, вот кто вы, товарищ Алексей Константинович» — думает Владимир. — И что у нас на ужин? — Куриный суп с лапшой, есть ещё геркулесовая каша, если не наешься. И компот, — Алёша забавно морщится на предложение геркулесовой каши, как будто ему восемь лет, а не полных тридцать три. — Привыкай, тебе месяц на этом сидеть до восстановления. — А ты, я смотрю, голубчик, злорадствуешь? Володя хмыкает в ответ и наклоняется к губам Лёши с очевидным намерением поцеловать, но тот в последний момент отворачивается, и Белов впечатывается губами в щëку. Владимир вздыхает и собирается вставать, но его хватают за руку — Лёша смотрит прямо на него, и он сам чуточку расстроен своей выходкой. — Володь, — шепчет Алёша и притягивает к себе его руку, чтобы коснуться ладони губами. — Давай помогу встать, — предлагает Белов, надеясь скрыть своё довольство и смущение. Алексей отрицательно мотает головой. — Тогда жду тебя на кухне. Когда Захаров заходит на кухню, Володя заканчивает разливать первое. От него идёт пар, и пахнет вкусно. — Руки вымыл? — Ага. — Куриная нога. Володя и Алёша встретились глазами. — Ты уже говорил, что я говорю как твоя бабушка. — Ты меня хорошо понимаешь. Садись давай. Хлеб резать? — Режь, чего уж там. В тарелке, в курином бульоне плавали вермишель, кусочки моркови и лука. Заглянув в володину тарелку, Алёша улыбнулся одними уголками губ: там не плавало морковки вообще. Что ж, иметь такие прихоти можно даже самому строгому и ироничному человеку в Красногорском сыске. Алёша поднял глаза на Володю. И вот этот красивый стройный мужик приготовил ему еду, при этом с учётом рекомендаций врача (на бутерброды с маслом и мармеладом было решено мысленно забить — это было давно и неправда). Охренеть. — Ну чего ты смотришь? Ешь давай, — говорит Владимир и двигает к нему кусок хлеба. — Спасибо, Володь, — улыбается Лёша во все тридцать два. — Смотри, чтоб лицо не треснуло. Дальше молчат, только тикают часы в спальне, и стучат ложки о донья тарелок. За окном стремительно темнеет, пустеет тарелка, а молчание, пусть и уютное, хочется разбавить разговором. Только разговаривать не о чем — Лёша последние две недели лежал в больнице, где занимался решительно ничем, а Володя не любит говорить о работе. — А мы за занавесками куда поедем? Тут купим или в Москву сгоняем? — первый заговаривает Вова. «Как мысли читает" — думает Алёша. — Если здесь, то одному идти придётся, вдруг кто знакомый рядом будет. А в Москве скажем, что подарок покупаем. — Лады. А на кухню не хочешь? Лёша на секунду задумался, — окна и здесь выходят во двор, здесь их уже не закрывают ветви деревьев. Конечно, что там за окном четвёртого этажа рассмотреть трудно, но на всякий случай стоит обзавестись занавесками и на кухню. — Хочу. Володя понятливо кивает, дожидается, когда Лёша согребëт последнюю ложку супа со дна тарелки, и забирает её, ставя на свою. — Ещё что-нибудь хочешь? — Компот? — Сейчас обеспечу, — Володя отворачивается к плите, на которой стынет розовый ягодный компот и черпаком разливает жидкость по двум стаканам. Когда он ставит их на столешницу, он оказывается притянут к Лёше за пояс. Тот не убирает рук с него и смотрит на Володю снизу вверх. Потом обнимает его второй рукой и утыкается лбом в живот. На его затылок ложится рука, начинает поглаживать. — Я пока там лежал, ты же ко мне два раза всего приходил. Я понимаю, что это меры безопасности, но мне так тебя не хватало. Боялся, выйду, а ты меня из дома своего прогонишь, потому что поймёшь, что так жить легче, когда не надо скрывать большую тайну. Когда не надо волноваться, что жизнь сломается от одного чужого слова. Я люблю тебя, Володь, слышишь? Я на волчий билет согласен, только чтоб с тобой рядом, — глухо говорит Лёша, прижимаясь к Владимиру. — Слышу, мой хороший, слышу, — растерянно произносит Володя. Он знает, что не отступится от них с Алексеем. Что в первую очередь он переступал через себя, своё воспитание и принципы, чтобы дать шанс этим отношениям, и только во вторую — через закон. Значит, отступись он от Лёши, он предал бы самого себя, убил бы самоуважение раз и навсегда. — Я тоже тебя люблю. Он присаживается на корточки и устанавливает зрительный контакт с Лешей, потом накрывает ладонями его щеки и притягивает для поцелуя. Они целуются неторопливо, привыкая к мысли, что сейчас они оба дома и никуда не денутся ближайшие несколько часов, что они принадлежат только друг другу. Компот не остаётся забытым, Лёша хлебает его из гранёного стакана мелкими глотками, пока Володя моет посуду. Молчание прерывает Белов: — Сестра недавно заходила. Старшая. Передавала тебе привет, — с гражданкой Беловой у Захарова были сложные, но в целом положительные отношения. Белова была настоящей женщиной своего времени и не вполне признавала однополые союзы, но воспринимая Алексея как всего лишь близкого друга своего брата, она проявляла к нему больше снисходительности. — А чего же проведать не зашла? — Она на следующий день, как тебя в больницу положили, должна была ехать с детьми к свекрови в Казань. Ещё неделю там гостить будут. — Казань — это хорошо. Баурсак привезут? — Привезут, конечно, ты же в противном случае ей мозги чайной ложечкой выешь, — отозвался Вова, протирая тряпкой столешницу от воды. В одно из проявлений такой снисходительности гражданка Белова имела неосторожность накормить Алексея национальной кухней Татарстана. И если наиболее известный миру чак-чак показался ему слишком твёрдым, то нежный сладкий баурсак пришёлся ему больше по вкусу. Так и повелось, что обязательный гостинец в дом брата — коробка национальной сладости в виде цилиндров из теста. — Пойдём, товарищ, — незаметно улыбаясь своим мыслям, позвал Алёшу Володя. — Это куда? — Ловить верблюдá. Объявляйте план-перехват, Алексей Константинович, — глядя на вытягивающееся в непонимании лицо Лёши, Володя хмыкает и успокаивает его. — Спать ложиться. — Язва, вот ты кто, — улыбается во все 32 Захаров. Владимир закатил глаза. А то он не знает. Володя чувствовал: нутро расслабляется; он заново привык к Лёше и, доверяясь, позволяет себе проявлять противные черты характера, не боясь… Ничего не боясь. Когда Лёша вернулся, хотелось быть для него «пряником», после метафорического кнута, которым являлась разлука. Плюсом шёл страх, что заново увидев, какой бывает грубый на язык Белов, Алёша разочаруется. Все-таки они немного отвыкли друг от друга. Но сейчас он видит: Лëшка правда скучал и хотел вернуться. К нему, к язве-Володе, хоть был и рад увидеть его в заботливой ипостаси, но Владимир, вернувшийся к своей обычной модели поведения, был лучшим знаком, что всё, как прежде. — Так мы идём спать? — Идём.