Сияние

— И он называет это… — Паймон озадаченно прикладывает ладошку ко лбу, покачиваясь в воздухе, — «парой особенных блюд»? — с ужасом смотрит на всё увеличивающуюся и увеличивающуюся гору еды на столе. — Даже Паймон понимает, что это уже перебор! Да тут половина просто испортится до того, как мы успеем её попробовать! Люмин устало качает головой, сминая в руках глупое письмо от не менее глупого Тартальи, с ещё более глупым содержанием. О архонты, он, что, решил её откормить, чтобы ей сражаться было тяжелее? Или как ещё объяснить эту гору блюд у неё на столе? Куда ей вообще это всё девать? Нет, приятно, конечно, но… день рождения вроде у Аякса, а подарки дарят ей. У них в Снежной все там такие странные? Или только Тарталья такой весь из себя щедрая душа, который в свободное время подрабатывает продавцом игрушек, а в несвободное убивает своих же покупателей? Впрочем, это не важно. Он же сказал, что… можно попробовать всего по чуть-чуть… Или вообще не пробовать, Аякс всё равно не узнает об этом. Хотя несмотря на то, что этот невозможный парень обманул её в прошлом, нагло воспользовался её доверчивостью… поступать так не хотелось. Ну… он всё же старался. Да и семья его тоже оказалась очень… очень как Аякс. — Интересно, что же такого он обо мне рассказал? — интересуется у Паймон, и фея недовольно закатывает глаза. — Какая разница? Всё равно он гадкий Предвестник и обманщик! — Который рассказывает обо мне своей семье и заваливает меня подарками, — весело добавляет Люмин. — И пытался убить тебя, — возражает Паймон. Против такого заявления аргументов не находится даже у путешественницы, поэтому она лишь угрюмо вздыхает и просто принимается рассматривать блюда: половина из них выглядела либо просто незнакомо, либо странно. Очень странно, но пахло вкусно — у феи громко урчит в животе, и она немедля хватает первую попавшуюся тарелку с первым попавшимся нечто на ней, похожим на желе с мясом. — Ты буквально минут десять назад вопила, что всё это отравлено, — Люмин саркастично вздёргивает бровь, глядя на уже набитые едой щёки феи. — Так я и проверяю, чтобы ты могла потом спокойно есть! — Как великодушно, — фыркает Люмин, на что Паймон отвечает лишь довольным урчанием живота. Руку всё ещё прожигает обычная такая бумажка, исписанная тёмно-синими чернилами — путешественница озадаченно перечитывает письмо Предвестника и снова теряется. Забудем о боях? Просто поговорим? Как может так говорить человек, который буквально недавно пытался убить её? Это шутка что ли — Люмин снова вчитывается в каждую строчку, пытаясь отыскать в них скрытый смысл — какая-то?

***

Если попросить Люмин назвать её любимое место в Ли Юэ, то она, не сомневаясь, назовёт отмель Яогуан — там всегда спокойно, тихо, умиротворённо, особенно если предварительно убить всех прогуливающихся там хиличурлов, слаймов, попрыгуний, стражей руин и прочих, но это мелочи. Лёгкие забиваются солёным ветром, ласкающим пшеничные локоны. Люмин улыбается уголком губ, думая, что он — ветер — сегодня особенно активный, резвящийся, непокорный. Наверное, случилось что-то хорошее, да, Венти? Ветер подталкивает её в спину, вперёд, туда, где волны шепчутся с песком, набегая шипящей пеной на берег, и таинственно мерцают под лунным светом звёздные ракушки — они всегда напоминали ей глаза Аякса: глубоко-синие, словно океан, и пустые, безжизненные, будто в Предвестнике всё умерло ещё много-много лет назад, а осталась лишь оболочка, ракушка, красивая, но никому не нужная. Почему-то от этих мыслей становится не по себе — путешественница слабо хмурится, разуваясь, чтобы позволить босым ногам утонуть в молочно-ласковой, прохладно-бурлящей пене. Заполняет себя тишиной, спокойствием безмятежного вечера и нежного ветра, гоняющего по берегу песчинки, крупицы солнца. — Боюсь, мне придется убить того, — Люмин вздрагивает от неожиданности, услышав знакомый, но не самый любимый голос, — кто заставил Вас грустить, миледи. Почему вы так хмуры? Даже не разворачивается, потому что, если честно, видеть его не особо хочется. Сама не знает почему. Было ли всё дело в старых обидах или прошлых ссорах? Или в том, что кончики пальцев начало покалывать от непонятного предвкушения — она точно знала, что он найдет её здесь? Была уверена, хоть никто из них ни разу и словом не обмолвился о том, как сильно им полюбилась отмель Яогуан. Тарталья — море, океан, безбрежный, бескрайний и неспокойный. Он, как цунами, прокатившееся по морской глади, приходит, рушит всё вокруг себя, переворачивает чувства и мысли с ног на голову, а потом исчезает, испаряется, растворяется в солёных волнах. Так и сейчас — сердце непривычно замирает. — Что ты здесь делаешь? — интересуется, потому что ей действительно любопытно, интересно. Тарталья улыбается уголками губ почти незаметно и щурит свои морские глаза: — Как это что? — путешественница бросает заинтересованный взгляд через плечо, рассматривая Предвестника: сейчас он выглядел совсем иначе, как будто… расслабленным, немного уставшим что ли. Словно сбросил с себя всю мишуру и фарс, оставаясь в одной лишь свободной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, да чёрных брюках — не было этих пафосных побрякушек, неизменно алого шарфа, что он откидывал назад с такой грацией, что у Люмин глаза закатывались за затылок, даже маску снял да вертит её в руках, как будто намереваясь выбросить в море. — Придумываю злодейский план по захвату всего Тейвата, мы же — Фатуи — только этим и занимаемся, — по губам скользит лёгкая усмешка, а путешественница неловко ёжится от такого очевидного укора. — Куда более интересно, — Аякс слегка склоняет голову вбок, мило-приторно улыбаясь, — что здесь делаешь ты? — Пришла рушить твои злодейские планы, — фыркает в ответ, неуютно передёрнув плечами — Тарталья вскидывает бровь, не переставая слабо улыбаться, — я же, — хмыкает, — никогда не отдыхаю. — Неужели предлагаешь сразиться? — смеётся, стаскивая с себя обувь. — А другого способа остановить тебя нет? — путешественница поворачивает голову, ловит заинтересованный взгляд Аякса своим уставшим и слегка качает головой. — Можно не останавливать, — пожимает плечами, — и тогда я положу весь мир к твоим ногам, — шагает глубже в море, не волнуясь о намокшей одежде, — представь, каким станет прекрасным Тейват, если им будешь править ты, — поворачивается к Люмин — в свете луны его лицо кажется слишком бледным, уставшим, как будто неживым, кукольным. И красивым, таким красивым, что дыхание перехватывает: ветер путается в ярко-рыжих, словно огненных, вопреки его глазу бога, волосах, слегка треплет чёлку, и глаза его — море за спиной, простирающееся к небу лунной дорожкой — Люмин опускает взгляд на солёные волны и хмурится, раздражаясь от собственных мыслей. На языке чешется, жжётся горькая, но правдивая фраза — путешественница сглатывает её, обнимая себя руками. Лучше найди моего брата. — В любом случае, — пропускает момент, когда этот наглый Предвестник оказывается за спиной, и испуганно вздрагивает, напрягаясь — нельзя, нельзя с ним расслабляться, нельзя открывать спину. Что за беспечность? — не сегодня, Люмин, — смеётся и осторожно тянет её к берегу за запястье. — Ты разве не читала моё письмо? Я вполне могу и отложить свои злодейские планы ради одной приятной беседы. Путешественница молчит, всматриваясь в его широкую спину — не будь он таким… непредсказуемо лживым, пустым и опасным, то, наверное, Люмин смогла бы даже назвать её надёжной. Как будто за каменной стеной. Только вот… никогда не знаешь, защитит эта стена или рухнет на неё. — Расскажешь мне секреты Фатуи, чтобы втереться в доверие? — интересуется, глядя, как Аякс спокойно, даже беспечно усаживается на песок, не волнуясь, что сейчас его грудь могут пронзить мечом. Доверяет? — Ох, нет, — небрежно кидает маску рядом, в песок, — секреты я тебе не расскажу, — смотрит на неё снизу вверх — Люмин снова задерживает дыхание, не понимая, почему в его глазах совсем нет света. Глядя в них, кажется, что ты оказываешься на дне океана, куда даже уже солнечные лучи не проникают. Там темно и страшно, там опасно и таинственно, загадочно — никогда не знаешь на что наткнёшься: на потонувший корабль с сокровищами или кита, который поглотит и не заметит, — но могу рассказать пару забавных историй. Или ты сомневаешься в том, что я хороший собеседник? — обиженно строит брови домиком — Люмин фыркает от его ужасной актёрской игры. — Сомневаюсь, что ты хороший человек, — садится рядом. — Вот как? — взгляд Тартальи пустой и тёплый, и это так… противоречиво, что путешественница теряется. — А я думал, что ты уже давно на мне крест поставила. — Пока только карандашом. — Тогда в следующий раз принесу ластик, — смеётся, откидываясь на спину — смотрит на миллионы звёзд, рассыпанных по небу. Люмин кажется, что эти звёзды — огни в тёмной, таинственной душе Аякса. Маленькие и появляются только после заката. — И кучу неприятностей, так что, пожалуй, откажусь, — поднимает с песка ракушку — из неё сыпется песок, разлетается пылью по ветру, и Люмин становится досадно. Может, из него тоже всё давно высыпали? Высосали. — Да ладно тебе, — Тарталья закатывает глаза, — сражения это весело, никогда не знаешь, какой будет исход, и кто в этот раз выйдет победителем из схватки. — Кто останется жив, а кто погибнет, — уточняет, и Предвестник смеётся. — Но мы же оба живы, — садится прямо, пожимая плечами. — Я тебя пощадила, — фыркает Люмин. — И тем самым уязвила мою самовлюблённую натуру, спасибо, — хмыкает, подбирая камешек с песка, — а это значит, что в следующий раз я не проиграю, — кидает его в море — путешественница следит по его губам, как он безмолвно считает, сколько будет блинчиков. «Раз», — расслабленно улыбается, уверенный в себе. «Два», — не радуется, наперёд зная, что их будет даже больше. «Три», — не удивляется, только лишь безмолвно подсчитывает. «Четыре», — щурится, разглядывая прыгающий по воде камешек. «Пять», — торжествующе улыбается. «Шесть», — напрягается, будто готовится, словно этот камешек — решающий удар по сильному противнику. Тонет — у Аякса едва заметно расстроенно опускаются плечи. Люмин почти смеётся: ребёнок расстроился, что не смог побить собственный рекорд. Это даже немного очаровательно. — Следующего раза не будет, — и неловко отводит взгляд, когда Аякс ловит её на таком откровенном подглядывании. — Почему? — удивлённо поднимает брови. — Неужели я слишком слабый противник? — Не хочу. Тарталья наклоняется ближе-ниже, упираясь рукой в песок около путешественницы, любопытно заглядывает в спокойные, немного уставшие солнечные глаза. — И чего же ты хочешь? — щурится, придвигаясь ближе — Люмин упирается ему ладонью в грудь и слегка давит, пытаясь отодвинуть. Аякс не двигается, только усмехается, перехватывая чужую ладонь — путешественница недовольно вскидывает бровь. — Доверять, — и сдаётся. — А ты мне не доверяешь? — Тарталья строит оскорбившуюся мину. — У меня прямо сердце кольнуло от твоих безжалостных слов, — крепче прижимает её ладонь к своей груди, будто бы так Люмин смогла почувствовать его боль. Люмин сомневается, что он вообще способен на искренние эмоции со всеми, кроме своей семьи. — А ты думаешь иначе? — отвечает вопросом на вопрос и даже не стыдится — не знает как реагировать на прямые провокации, оттого просто прячется за речевыми уловками. Тарталья, кажется, прекрасно всё понимая, только усмехается: — Ну… — задумчиво склоняет голову к плечу, — по крайней мере, ты бы не сидела тут, не разговаривала бы со мной и, уж тем более, не стала бы пробовать все те блюда, что я приготовил, если бы не доверяла, да? А я осмелюсь утверждать, что ты сделала всё и сразу, и твоя болтливая подружка сейчас активно пытается переварить всё, что съела. Кстати, — стреляет заинтересованным взглядом в поджавшую от негодования губы Люмин, — тебе понравилось? — Получать от тебя подарки в твой же день рождения? — удивлённо вскидывает бровь. — О, да, это было весьма занятно. — У меня не было выбора, — смеётся Аякс, — мне же нужно было отдать тебе все гостинцы, что передала моя семья. А тут и повод подвернулся, — улыбается расслабленно и безмятежно, как будто мысленно уносится обратно, в родной дом, к своим близким — Люмин почти завидует ему. — Тем более, что от тебя я подарка или даже просто поздравления всё равно не дождался бы, — и строит грустную гримасу, от которой путешественнице совсем не стыдно. Хотя взгляд она всё же отводит — разглядывает свою сжатую в руке Аякса ладонь и думает, думает, думает. — Что? Неужели всё же приготовила? — Тарталья читает между строк, отчего даже досадно становится, особенно от этой будто всезнающей, хитрющей, лисьей улыбки. Люмин пожимает плечами. — Кто знает. — Что? Теперь мне ещё и выпрашивать его надо? — аж руку из хватки выпускает, удивлённый. — Ты и правда невероятная, — смеётся, утыкаясь носом в макушку путешественницы — она дёргает головой, пытаясь сбросить с себя этого наглого Предвестника. Ещё чуть-чуть и она, правда, его мечом пронзит. Вовсе не от злости, а просто так… чтоб не повадно было — устало вздыхает, поднимая руку. Аякс моментально замолкает, заинтересованно разглядывая маленькую ладошку Люмин — на ней в пурпурно-фиолетовой дымке мерцают созвездия, незнакомые, как будто из другого мира. Ещё одно напоминание о том, что она невероятная. — О архонты, — качает головой, — скажешь хоть слово и я передумаю, понял? — смотрит строго — Тарталья застёгивает рот на импровизированную молнию, согласно кивая. Но улыбаться хитро, предвкушающе не перестаёт, лисёныш. Мерцание становится сильнее, светлее, и вскоре вспыхивает особенного ярко и потухает, оставляя на ладошке маленький, иссиня-чёрный шарик — его-то путешественница и протягивает Аяксу с самым серьёзным видом. Он, надо отдать ему должное, действительно молчит, внимательно разглядывая свой подарок — там, в этой маленькой сфере, крохотные звёзды переплетаются в созвездие, тоже неизвестное, незнакомое, но оттого ещё более манящее, загадочное. Аякс восторженно выдыхает. — В другом мире это созвездие называется «Геркулес», — Люмин горько улыбается, ненароком вспоминая их приключения вместе с Итэром, — в честь великого героя, что совершил много подвигов ради людей, — добавляет, немного помолчав. Рукой перебирает песок, пытаясь избавиться от нервозности, и… натыкается на маску, что Тарталья беззаботно снял, откинул. На время. Становится немного горько. И тоскливо. Аякс поджимает губы и хмурится, внимательно разглядывая маленький кусочек неба, что доверила ему путешественница. Это так… необычно. Подарки у него вообще всегда ассоциировались с семьёй — они всегда очень ответственно подходили к выбору, а чаще просто покупали кучу всего и заваливали ими Тарталью с ног до головы. Это всегда было чертовски приятно. И сердце теплело. Но Люмин не семья. Так почему так… радостно? — Ну вот, — угрюмо вздыхает, крепко сжимая шарик в ладони, — от всего мира отказалась, а сама подарила мне небо, — смотрит внимательно и тепло — Люмин давится вздохом, на секунду замирая от удивления, — …спасибо, — а в его глазах цвета моря хоть и на маленькое мгновение, короткое, такое, что и пропустить ненароком можно, загорается свет. Не яркий, как, например, в глазах Венти, стоит ему заговорить о вине, яблоках или Сяо; или Кли, когда она просто даже думает о бомбах. Он — свет — крохотный, как и созвездие в подаренной ему сфере, еле заметный, но тёплый-тёплый — Люмин ловит себя на мысли, что ради таких моментов она и правда готова ему подарить все созвездия во вселенной. — Так, — Тарталья со вздохом вытаскивает маску Фатуи из песка и поднимается, — кажется, наступает рассвет, — глядит на загорающееся на горизонте зарево, — так что, — оборачивается к поднявшейся следом Люмин, — мне пора воплощать в жизнь свои злодейские планы, — надевает бесполезное украшение на голову в своей причудливой манере — путешественница всегда не понимала: почему? Что он хочет этим сказать? «Я открыт»? «Доверяйте мне только наполовину»? Или же, что он Фатуи только наполовину? Не душой и сердцем, а фактически. Что? — У тебя всё равно ничего не выйдет, — складывает руки на груди, досадно качая головой. — Знаю, — смеётся и замирает, будто задумавшись на секунду, — но, — разворачивается, шагает ближе — Люмин недоверчиво косится в его сторону и слегка ёжится, почти незаметно, больше для вида, — ты в любом случае придёшь и, как герой с твоего созвездия, сразишься со мной и остановишь меня, да? — улыбается почти нежно, и почти больно. И натянуто — от этого досада колет на кончиках пальцев. — А другого способа остановить тебя нет? — повторяет свой старый вопрос, и Тарталья так и замирает, склонившись на путешественницей. — Может и есть, — пожимает плечами, и легко, невесомо целует в лоб — Люмин хмурится, но не злится. Скорее устало морщится, — кто знает? — отстраняется, улыбаясь уголками губ. — Я тебе руки оторву, — беззлобно, но угрожающе фыркает, прикладывая ладонь ко лбу — место поцелуя жжёт. Но это даже приятно. — Что ж, — Тарталья смеётся облегчённо и улыбается горько — Люмин вспоминает тот жуткий день, когда Тевкр решил, что стражи руин — замечательные игрушки, а лаборатория Дотторе — прекрасный парк развлечений. Аякс тогда улыбался также — искренне, но болезненно. Становится грустно и тоскливо, — видимо, в следующую нашу встречу, битвы всё же не избежать. — Будешь держать руки при себе и останешься жив, — пожимает плечами Люмин. — Я подумаю, — кивает, разворачиваясь к ней спиной — путешественница снова смотрит и снова думает. Возможно ли, что… сегодня она — спина — стала чуточку надёжней? Возможно ли, что теперь пронзить её мечом хочется меньше? Чуть-чуть, но меньше. — Миледи, — кричит уже издалека, взмахнув рукой — Люмин смотрит внимательно, вслушивается, — в следующий раз я снова тебя найду! Может быть, если есть шанс, что в следующую встречу, — улыбается слабо, вздыхает тяжело и обречённо, прикладывая руку к груди, где грохочет, громыхает сердце — его глаза загорятся также… или даже ярче, то… Она позволит ему себя найти. — Ну попробуй!