Клеймо

Через весь банкетный зал кронпринц цепляется взглядом лишь за одну единственную пурпурную тень: смотрит на свою ведьму, что, как обычно, скрывается в самых тёмных углах зала, прячется за массивными колоннами. От него. Забавно, конечно, но жертвам её сегодняшних чар не поздоровится. Он неопределённо хмыкает, чувствуя, как загустевшая кровь начинает задорно бурлить по венам, пробуждая азарт и свирепое желание. Пенелопа лишь порох в этой ситуации. Изумрудная спичка, чиркающая по нему своими затравленными взглядами. Игра началась. Юная герцогиня Экхарт — приблудная девка, на её шее клеймится «ересь». Саркастичная дрянь с чёрной гнилью на языке, и кровь её совсем не красная, а почти гиационтовая, точно жёсткие кудри. Ведьма, ведьма, ведьма. Душегубка, порождённая пучиной штормового океана: где только руку протяни и достанешь до дна; где не выживет ни одна тварь; где почти чёрная синева смешивается с антарктическим холодом; где ночи длинные настолько, что солнечных лучей во век не увидеть; где постоянная зима; где и ад сгореть не может. Она — падшая женщина с крылом на спине, ползущая с самой прямой осанкой, из которых ему доводилось видеть. Улыбка её холоднее метели. Каллисто с разбега прыгает на грабли, чиркая спичкой. Жаль-жаль-жаль. Тебя. Первый раунд за ней. Пенелопе хочется взмолиться к небесам — вот бы звезда хоть упала в руки. И в самом деле упала ведь, но не в руки... Да и не звезда... Солнце империи — наследный принц, безумец, Каллисто Регулус. Грешница расточительно пятнает его проклятиями, не скупясь на отвращение и ненависть. Вот бы сдох. Она презирает полученную "звезду" всеми осколками пурпурной души; убегает от него, как от чумы. Бойся желаний своих, девчонка — сбыться могут. Чтобы удивить чёрствую прелюбодейку, золотому мальчишке нужно вывернуться наизнанку. Но если процесс в конечном итоге будет стоить ему немного больше кусков собственной души, то так тому и быть. — Я жуткий собственник, принцесса, не шути так больше со мной, — уже-почти-совсем-император говорил это сквозь зубы, мечтая вцепиться ими в еë нездоровое тело. Разорвать на куски, чтобы больше ничего и никогда не напоминало о том, что в его жизни была такая дрянь. Из этого предложения Пенелопа вычерпнула истину лишь того, что он жуткий. Каллисто Регулус — мужчина, что рубит льняные нитки чужих жизней. Мужчина с врождённым безумием на устах, смешивающимся с ядом пурпурной ведьмы. Мужчина с самой искренней и даже какой-то мальчишеской любовью. Никто не знает наверняка, насколько отчаянно он может биться. Все и думать страшатся — на какие зверства способен безрассудный кронпринц для достижениях собственных идеалов. Он — дикое животное; вечно ненайденный «икс»; беспощадная сталь у горла знати, кровавый дождь над империей и грязь под ногами Пенелопы. Ему жаль-жаль-жаль, но ничего не поделать — незнающий пощады жнец выиграет любой ценой. Костьми ляжет, но отравляющую бесприданницу заполучит точно. — Нам нельзя быть вместе, Ваше Высочество, — она приседает в недовольном реверансе, не бросив ему хотя бы в качестве подачки даже стылого взгляда. А потом опять уйдёт ведь. Сводить с ума других. Может, в её сердце просто площади мало? — Где, блять, в библии написано, что нельзя? Второй раунд, и она опять одержала верх. Безродная девка злая-злая, ей впору сплясать на костре. Язва со стажем, спину желчными мухами облепили скверны и ехидные языки. Окружающие женщины покрепче впиваются напряжёнными пальцами в руки-плечи-локти-чуть-ли-не-головы-своих-мужей и шепчутся-шепчутся-шепчутся. Бросают укоризненные взгляды на её бледно-пластиковую шею, "украшенную" справедливой меткой «ересь», воспламеняющуюся под солнцем и обжигающую румяным шрамом в дожди. «Несносная девчонка, падшая женщина, блудница, ведьма...» — церковь воздала ей по заслугам. Выжжев на грешном теле клеймо, заставила уподобиться демону. Отрешённый взгляд направлен в далёкое никуда, её цианидовые слова скупо падают росой на пол. Ещё одно его поражение. Пенелопе впервые за лет двести смешно. Нынешний безумный кронпринц империи по-собачьи ластится к ней, безродной девке, по-царски украшая её платье стальной кровью и пачкая золотом. Умалишённый будущий император опускается на колени перед ней, «ересью», склоняя позолоченную голову. Это тешит самолюбие богопротивной паршивки. «Гавкни, сукин ты сын!» — хочется по-детски крикнуть ей. Он — гнида, которую, подобно ей, желают стравить с земли; заноза в заднице, не позволяющая ей бесстрастно сидеть последние месяцы, вечно доставляя дискомфорт своим присутствием; деспот, способный и камня на камне не оставить в империи ради нее; клинический идиот, принимающий каждое её слово за чистую монету. И она смеётся — смеётся, точно смерть скрепит белёсыми костями; словно мельница перемалывает муку; зло, до боли сдавливая живот. Смеётся почти до слёз, заглушая могильных воронов. Смеётся так, словно наконец поймала чёртову звезду с неба. Ей бы ещё немного сил, и она смогла бы смеяться громче, чем сам ошалевший Каллисто. Но скука приходит всё чаще. Дикий кронпринц влюблён в неЭкхарт до безумия, поэтому становится неинтересно. Возможно, будь Пенелопа святой, то в день милостыни она сжалилась и выделила бы ему самый нижний и ничтожный уголок своего сердца. Однако до святой ей далеко, да и настроения нет, от слова совсем. Потому беспутница дарит ему ещё одну пулю. Из милосердия, разумеется. Любопытно, какой же выстрел станет последним? Плюс один выигрыш в копилку. Колючки вместо пальцев вновь царапают не его. Шлюха без причин и дешёвка с улицы — бесценная в руках кронпринца. Кровяные глаза ненасытно съедают Пенелопу. Она знает, что к утру опять получит сердце прямиком из грудной клетки кареглазого мужчины напротив. Жертва колдовских чар пурпурной ведьмы сейчас, а после — ее ручного пса безумца. Анатомия по полной программе с отмороженным Каллисто Регулусом. В нём пышет сумасбродство, которое она сама, возможно, не нарочно и взрастила; даже от сюда чувствуют, как набухает чужая приближающайся смерть. У Каллисто в голове живут гадюки. Они шипят и шипят, заставляя его прислушаться к своему бешено стучащему сердцу, которое, кажется, ещё немного и сорвётся в пропасть. Оскорбительно для него разобьётся на миллионы осколков и освободит наконец Пенелопу от своего умертвляющего плена, позволит саркастичной партизанке удрать. Когда-нибудь судный день настанет и для них. К этому времени кронпринц рассчитывает избавиться от своих вздорных чувств, а Пенелопу сгноить под землёй. С чего такие страшные мысли... Ведь он не был таким жестоким раньше. Или был? Очередная победа над ним. Позабытым людям не пишут по ночам в письмах через крики чернильной души «ответь мне». Исцелившиеся не ищут патрона, не думаю матом, не верят, как дети. Решай, Пенелопа: либо ты сдохнешь в синем костре, как и положено ведьмам, либо сгоришь в разрушительных ладонях душевнобольного из-за недозволенности захлебнуться ожесточённым свободолюбием. У тебя неизбежность в первом и потребность во втором, Пенелопа. Решай. Ей бы просто чистосердечно признать, что играла и отпустить, да голову как-то жаль. Костлявое тело, презрительно вздрагивающее от каждого грубого прикосновения, потухший взгляд, скрытый под непроглядными ресницами... И сладостные стоны, за которыми скрыт животный ужас, стягивающий в желудке всё в единый тугой ком, готовый вырваться наружу паническим криком. Их алчное наслаждение граничит с болью. Сладострастие и нечеловеческие истязания становятся двуедины. Горячечные страдания смешиваются с хищным удовольствием, становясь двумя сторонами одного целого. Бедную, бедную девицу поймали на рассвете: её судьба бьётся огненным фениксом в его мозолистых руках, а хвойные глаза смотрят с каким-то поистине лихорадочным блеском, метая в него изумрудные молнии. У Каллисто кровь стучит почти в пятках, и дышит он раз в тринадцать громче, чем обычно. Очень жаль, что кронпринц ещё до начала игры решил как поступить. — Сжечь её. Выиграл?