Пластинки

Ещё один холодный день. Асфальт тёмный и мокрый, а воздух влажный, отчего приятно пахнет на улице. Мокрые, жухлые, едва живые осенние деревья блестели от влаги. Почти белое небо показывало слабо сероватые облака Хорошо гулять после дождя осенью. Зонтик шёл, пиная уже насквозь мокрыми и грязными голубыми кедами листья и с хлюпом на тупая а лужицы на асфальте. Куда он идёт, зачем? Неизвестно. Голубые глаза устало глядят под ноги. Ему лень идти куда-то, пришлось самого себя вытаскивать на улицу, чтобы вновь попытаться найти смысл жизни. А в ушах шумит прохладный осенний ветер. Может, стоило остаться дома? Сегодня ведь никто не звонил, даже Феликс. Может, он просто слишком сильно скучает по нему? Пейзаж вокруг застыл, словно на картинке. Лишь панорама неспешно продвигалась вперёд по мере шагов шестого. Вдалеке виднелся прозрачный туман, напоминающий голубоволосому один фильм. Но всё это так было... скучно и чуждо сердцу паренька. Ему хотелось, чтобы пришёл он. Его лучший друг, его самый близкий человек. Чтобы пришёл, сел, небрежно поставив коробку с суши на стол, и включил старые пластинки Зонтика. Divine Comedy, Питер Гэбриэл, Стинг... Всё это было поначалу так чудно и странно для четвёртого, но он действительно любил Зонтика. И вскоре его увлекли его вкусы. Кажется, мир сошёл с ума. Им двоим так надоело всё, что там снаружи творится, за окном. Ведь зачем без толку бродить по старым детским площадкам и влажному осеннему асфальту, когда можно сесть на старый скрипучий бархатный диван и отдасться мелодии старых пластинок, чьи мелодии можно слушать часами? Они ведь не одни. И они будут до утра слушать эти старые пластинки. Такая жуткая тоска внезапно охватила четвёртого, что в груди стало холодно и больно, словно сердце замёрзло. Время стынет у виска, заставляя намертво запутаться в сетях вечности, и ближе к ночи свет пустых огней за окном. Фары одиноких машин, фонари... В этом свете не было жизни, словно это была лишь бессмысленная иллюзия, в существовании которой не было смысла. Феликс устал чего-то ждать, надеяться на светлое будущее, улыбаться каждому встречному... устал. Настала осень и забрала ту самую летнюю улыбку. Блондин сидел в одной рубашке и шортах на кровати, опустив обмякшие руки и пусто глядя на цветастый ковёр, который терял яркость в тени сумеречного заката. Время семь. День сокращается с каждым днём. Блондин не хочет ложиться спать. Душу внезапно охватывает ничем необъяснимый страх. Страх. Сердце сжалось и начало биться быстрее, а четвёртый начал бояться чего-то... Боится чего-то. Пальцы судорожно тыкают на самый набираемый контакт. Телефон прижимается к уху. Гудки. По мокрому асфальту стучат грязные белые подошвы жёлтых сандалий. Блондин, напялив куртку, бежал в сторону дома Зонтика, бежал, наступая на лужи и хлюпая, роняя брызги на листья. Они под ногами тоже шуршат, а волосы грубо треплет холодный ветер, совсем не так, как летом. Шестой ставит старый магнитофон, давно забыв, откуда он у него и сколько ему лет. Берёт в руки первую попавшуюся пластинку. — Стинг, — коротко, но тепло срывается с губ шестого. У него много старых пластинок, но некоторые ему нравятся больше всего. По бетонной лестнице громко стучат шаги, Феликс оббивает в беге ноги. В голове мелькают воспоминания о том, как они слушали Леннона и Морриси, Cure, Дэвида Бирна... Четвёртый этаж и тёмная дверь. Жаль, что в доме нет лифта. Палец нажимает чёрную, обломанную по краям кнопку звонка, и до ушей доносится звонок из квартиры. В коридоре шаги, энергичный, чем обычно. Дверь открывается. На пороге стоит Зонтик, и Феликс слабо, но тепло улыбается, едва слышно произнося: — Помнишь, мы вчера слушали Стинга?