День уныния.

— Ойкава-кун, идёшь с нами в клуб? — Нет, что-то голова болит, идите лучше без меня. — Ну как знаешь, смотри потом не пожалей. Ойкава лишь закрывает дверь в комнату, облокачиваясь на неё спиной, еле заметно усмехаясь. Да уж, интересно вышло. Если бы кто-то сказал Тоору года два назад, что он не будет отмечать своё день рождения, а окружающие об этом дне и вовсе не будут знать, то он бы ни за что не поверил. Вечеринки, куда приглашены все-все его знакомые, куча еды, напитков, конфети, шары и вкусный мамин торт — все это осталось позади, в Мияги. Теперь у него есть скупой, но все же тёплый звонок от мамы — от него расползается нежность по всему телу и проглядываются едва заметные ямочки на щеках — и вполне ощутимая печаль, которая весь этот год призрачно преследует его. Он скучает. Нет, Ойкава неплохо приспособился тут, в Токио, но все это такое… чужое. Настолько, что ностальгия это его любимое блюдо на завтрак, обед и ужин. Тут хорошие ребята, даже повезло с комнатой в общаге, преподаватели нудноватые, но толковые, а волейбольная команда сильная, но… все просто не то. Тоору чертовски скучает. Скучает по прежнему расписанию тренировок, по маминому бенто, по противной учительнице истории (не сильно), а главное по Ива-чану. Ойкава даже и не замечал раньше, насколько прочно друг пропитал собою его повседневность. Тренировки? Конечно, куда ж без доброго подзатыльника Иваизуми. Дорога из школы домой и наоборот? Сопровождаются, естественно, чужим ворчанием. Бессонная ночь или просто плохое настроение? Хаджиме уже тут как тут, попрежнему с недовольно сведёнными бровями, но в каждом его жесте проскальзывает сопереживание. На выходных надо убить время? Это значит, что срочно надо затащить Ива-чана на очередную сомнительную авантюру! А теперь Тоору один в большом городе, со своей хандрой. Остаётся только догадываться, скучает ли Иваизуми так же сильно, но, судя по тому, что на день рождения от него не приходит и сообщения, то не очень-то и не скучает. И нет, Ойкава не обижается, тот наверняка занят, но… Ладно, возможно и обижается. Самую малость. Друг детства же! В комнате прохладно от открытого окна, напротив которого расположен стол с остатками недоеденного карри. Он не такой острый и вкусный, как тот готовила мама Ивы-чана, а ещё тот порядком остыл, но ничего, тоже сойдёт. Тоору представляет как бы прошёл его сегодняшний день, будь он у себя дома. Побежал бы к Иваизуми сутра хвастаться крутым подарком от родителей, а потом получил бы и какой-то сентиментальный подарок и от него самого — как бы Ива не хмурил свои брови, как бы не ворчал, он всегда глубоко такой душка — и, скорее всего, отхватил бы какую-нибудь праздничную вкуснятинку с кухни от Иваизуми-сан, под бурчание друга о том, что мама слишком балует его. А потом все в лучших традициях: громкая музыка, море друзей и знакомых, сумбурные танцы и сладкий-сладкий торт. Об этом даже думать приятно. Удивительно, как вещи, о которых сейчас он мечтает, были когда-то его реальностью. Из окна виднелся багровый закат. Он рассекает стены, падая причудливыми изломами на открытые книжки и тетрадки. В комнате ни звука, что большая редкость. Все ребята разбрелись кто куда. Только штора колеблется, переодически вылетая из окна под дуновением вечернего ветра. И как-то не хочется нарушать сложившуюся идиллию, так что и Тоору крадётся по-кошачьи, отодвигая чашку с остывшим карри, и садясь прямо на стол, поверх учебников. Возможно, не самое лучшее решение, но ему просто хочется бездумно пялится в окно, и вообще он сегодня именинник, ясно? Даже если это так и не кажется. Ойкава обнимает себя: ветер, может, и летний, но в футболке как-то прохладно. На улице даже сейчас много спешащих машин и людей. Он краем уха слышит вибрацию телефона на кровати, но не спешит за ним, потому что в окне видит кое-что более занимательное. Эту макушку он узнает из тысячи, честно. Все те же взъерошенные волосы, хмурый взгляд, надломленные брови это… Боги! Тоору мигом несётся к лестнице прям так, в мятой домашней одежде и тапках. Кажется, так он не бежал даже за решающим мячом. С разбегу, он утыкается ему прямо в рубашку, обнимая крепко как никогда. Он поднимает лицо, разглядывая все что только может. Ойкава прослеживает темные следы от недосыпа, наверняка колючую щетину, смотря на которую так и хочется коснуться скулы, а от самого Иваизуми пахнет каким-то тяжёлым парфюмом, явно новым, раньше у него такого не было. И это ощущается так по-родному и в то же время непривычно, как… возвращение домой после долгого отсутствия. За время отсутствия там могут поменяться шторы, может произойти перестановка стола, а может кто-то поставит новую вазу с искусственными цветами, но то самое даримое спокойствие, та самая атмосфера — вот они все равно остаются. Хаджиме ощущается как… — Ну привет, Дуракава. … Как дом. — Как тебя сюда занесло? Эта кривоватая ухмылка, которая заставляет Иваизуми чуть прищурится, это непоколебимое спокойствие во взгляде — родное. Такое родное. — Как-как, на поезде. Как люди по городам передвигаются. С днём рождения, идиот. Ойкава невольно и как-то совсем по-детски вжимает голову в плечи, а глаза сами по себе начинают слезится. Это неловко, и ничего умнее, чем уткнутся лицом в чужую рубашку, оставляя чуть мокрые следы, Тоору не придумал. — О, Боже, Токио сделал из Великого Короля плаксу? Прости, большая часть денег ушла на билет, так что бюджет на подарок пришлось сократить. — Просто заткнись и стой, Ива-чан. Сейчас Ойкаве ничего не хотелось, кроме того как необъяснимого желания обнимать Иваизуми. И сложно сдержать этот порыв, когда тот не очень-то и против, позволяя сгрести и утыкаться в себя будто Тоору потерявшийся котёнок, что жмётся в поисках ласки. Что, в прочем, не так далеко от правды. Ойкава старается запомнить все, все до мельчайших мелочей, чтобы потом подпитываться теплом этого воспоминания. И… ладно, мягкий поцелуй от Хаджиме куда-то в макушку очень даже кстати, так что список с желаниям можно немного пополнить.