Нашутился и спит

Волк — наёмник. Лучший наёмник, работающий на Город. На власть. Опасность во плоти, скрывающий свой оскал за маской из плотной ткани. Все, кто видели то, что за ней, уже не смогут рассказать ничего. Кинжал уверенно вонзается в грудь, и жертва не успевает даже вскрикнуть. Пальцы приспускают чёрную ткань маски, позволяя мутнеющему взгляду видеть пасть чудовища, чтобы затем темнота поглотила сознание. Быстро и смертоносно. Качественно.

***

— В последнее время Волчок подзатих, — мужчина откинулся на спинку стула, прикрыв глаза. Усталый вздох, и затем кашель из дальнего угла. — Соболь, ты как? Тьма в углу заворочалась, и оттуда, пошатываясь, вышел невысокий парень с длинными, до плеч, волосами, в руке сжимая платок. — Пока не умер, — губы растянулись в весёлой улыбке, но попытка убедить товарища в нормальности завершилась разрывающим горло кашлем. Соболь поднёс ко рту платок, а когда приступ закончился, то увидел кровь. Очень оптимистично. — В Городе есть лекарства. — Нам туда не попасть, ты же… Соболь закашлялся, прерывая себя. — Да ты на грани! — зло выкрикнул мужчина. — Уже всё равно поздно, Вендис. Ничего не поможет. Два месяца назад ещё был шанс, но не было возможности. Сейчас ни того, ни другого. Не парься, я же не сегодня умру, — отмахнулся Соболь, и сделал пару не самых уверенных шагов вперёд, к столу, за которым сидел Венд, и сел рядом. — Ты спас многих. — Не отрицаю. Я молодец. Когда я героически закрыл дверь, оставшись внутри наедине с Волком, и чуть не умер. Хотя наверное лучше бы умер, — с нотками сарказма проговорил Соболь и протянул Вендису платок с красным пятном. — Не забудь, что ты ещё и пустил ядовитый газ, который максимум что мог сделать Волку это на пару месяцев ослабить его организм. — Лучше, чем если бы он последовал за вами, и продолжил следовать приказам, целью которых является наша смерть. Благодарю, что успели вытащить меня до того, как я окочурился, и сейчас сижу с тобой. А Волк разгуливает где-то, потому что сбежал в окно, — ядовито напомнил Соболь, убирая платок в карман, — а могли схватить наёмника, и тогда… Соболь резко замолчал, и Венд лишь удивился, с какой злостью и безысходностью были произнесены последние слова, но расспрашивать не стал. — Уже поздно, — прервал паузу Соболь, — я спать. Он встал, и медленно, опираясь на мебель и стены, двинулся к себе наверх. Помимо него наверху жила ещё Арра, но она ушла с группой на задание. Соболь не интересовался, куда и зачем. Всё, что интересовало Соболя, это лаборатория, но когда власти отняли у него и это, посредством взрыва, умирающий, ослабший и уставший от бесконечной войны, он просто целыми днями проводил у себя, начищая свои пистолеты. С одной стороны — сводило с ума, с другой успокаивало. Ещё он иногда спускался к остальным, и сидел в углу, наблюдая за общим весельем. И это тоже с одной стороны успокаивало… В комнате царил мрак. На улице тоже. Ни одного фонаря поблизости, самый отдалённый в двух улицах отсюда, и то — постоянно мигает. Соболь подошёл к зашторенному окну, нашарил ручку и открыл его нараспашку. В комнате, как ему казалось, было слишком душно. Слишком не хватало воздуха. Да. Во… Соболь развернулся, вглядываясь в темноту, как вдруг он ощутил горячее дыхание, опаляющее шею. — Я просил тебя не приходить, — не оборачиваясь, проговорил Соболь, и прошёл к кровати. Парень скинул ботинки и залез под одеяло, чувствуя, как просела кровать под весом ещё одного мужчины. Глаза Соболя постепенно привыкли к темноте, и он увидел очертания фигуры. Он сидел на краю, повернувшись спиной и чуть сгорбившись. — Ты открыл окно, — словно это давало право залезать к нему в комнату. — Мне было жарко. — Правда? — Да. Стремительно. Соболь не успел даже понять, что происходит, как жёлтые глаза оказались слишком близко, и несмотря на открытое окно, Соболю стало действительно жарко. Наёмник навис над ним, и снова спросил: — Правда? Соболь нервно облизнул губы и выдохнул: — Нет. Жёлтые глаза исчезли из поля зрения, и нависший наёмник — тоже. Вместо этого он лёг рядом, на одеяло. — Не хочешь оставить меня, Волк? — А ты? Молчание. — Ты снова будешь со мной спать? — Соболь смотрел в потолок, слушая дыхание Волка. Он был уверен, что тот без маски, хотя видел лишь глаза-фонарики. — Да. Думаю, ты скажешь, если я буду мешать. — А если я скажу, ты уйдёшь? — Да. Я мешаю? Соболь непроизвольно улыбнулся. — Спать с тобой — самоубийство. Я надеюсь. — Так ты самоубийца? — Может быть. Скорее всего, да. Молчание. Соболь повернул голову, и взглянул на Волка. Тот сделал тоже самое, и Соболь вновь встретился с огоньками. Маски не было. — Ты снился мне. В кошмарах, — тихо произнёс Соболь, не отводя взгляда. — Снился? — в темноте блеснули клыки. — С тех пор, как я умираю, мне ничего не снится. А ты наяву. Возможно, мне стоило начать умирать раньше? Ещё до того, как ты стал… — Монстром. — Да, монстром. Если бы умер раньше, не видел бы тебя таким. Потому что когда вижу, каждый твой кинжал вонзается мне в грудь снова и снова. — Закрой глаза. — Уже не поможет, — но Соболь всё равно закрыл глаза. И губ коснулись чужие, тёплые, мягкие. Полная противоположность Волку. Весь поцелуй был полной противоположностью. Соболь сжал руку Волка, и буря в сердце пробудила эмоции, которые тот пытался загнать в угол и запереть в клетку. — Ты говорил мне… Вторая рука Волка нежно провела по распущенным каштановым волосам Соболя, а поцелуи сместились на шею. — Ты говорил: «Не бойся ничего»… — он глубоко вдохнул. Привкус горечи на губах, глухая боль в груди, закрытые глаза. — Прости меня… — шептал Волк, покрывая поцелуями тело парня, и постепенно расстёгивая пуговицы на рубашке. Руку сжали сильнее, и Волк знал, что это лишь крупица боли, которую он причинил. — Почему?.. Волк и сам не знал, почему. Почему он предпочёл Город Соболю, пока не стало поздно. Теперь это уже не выбор. Сейчас — не выбор. Но тогда он был. — Лучше бы ты убил меня в первый раз. Или во второй. Или сейчас, — последнее Соболь прошептал почти беззвучно. Пальцы расстегнули рубашку, и начали выводить узоры на коже, пока не наткнулись на грубый неровный рубец. — Убей меня, пожалуйста, Волк. Я так устал… — слова встали комом в горле, и Соболь умолк. — Я не могу, ты же знаешь, Соболь, я не могу… — Волк уткнулся носом в плечо, и положил ладонь на шрам около сердца, пересекающийся с ещё одним, похожим на первый. — А разве твоя программа, или что там у тебя в голове, не обязывает убивать всех, кто против власти Города? — Не в этом дело, — тихо отозвался наёмник. — Тогда в чём? — казалось, сильнее руку не сжать. Но злость, обида и беспомощность сквозили в голосе Соболя. А значит, Волк бесконечно виноват, и пусть он лишится руки, вины его это не искупит. — Ты знаешь… — Не знаю. — Я люблю тебя, — Волк замер, слушая стук сердца Соболя. — Я давно не верю в это, — утонул шёпот в ускорившемся стуке слабого сердца, не желающего признавать, что эти слова уже давно бессмысленны и ничего не изменят. — Это не так, Соболь, не надо… — Я ненавижу тебя. Ты монстр, и прежним тебе не быть. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя… — задыхаясь, повторял Соболь, и Волк молчал, потому что заслужил. Заслужил даже больше ненависти, чем Соболь к нему испытывал на самом деле. Волк и сам ненавидел себя. Каждый убитый отпечатался в его душе, каждый последний вздох, каждый вскрик, каждая капля крови. — Просто скажи, и я уйду, — Волк поднял голову, и посмотрел на Соболя, изучая каждый миллиметр. Бледность кожи, подрагивающие ресницы, неровное дыхание, приоткрытые губы. — Я хочу, но я не могу. И ты знаешь, Волк, ты знаешь, почему. Потому что мы два слабых, безвольных создания. Я не могу убить тебя, а ты меня. Я не могу сказать «уйди», а ты — уйти. Внезапно Соболь отпустил Волка. Руку больше не сжимали цепкие пальцы, но Волк не хотел так. Волк хотел, чтобы его били, чтобы Соболь кричал, чтобы ненавидел, и рыдал, но он лишь улыбается. — Я люблю тебя, Соболь, и ты прав, я слишком сильно тебя люблю, а ты недостаточно ненавидишь. Молчание. Громкое, оглушающее, не дающее просто зажмуриться и перестать существовать. — Я так устал. Мне плевать на Город, на радикалов и гуманистов, на всё. Я ни во что не верю, и не хочу верить. Я умираю, Волк. Ещё до того, как отравился газом, и до того, как ты вонзил в меня свой кинжал. Наверное, это началось, когда я встретил тебя. Вытащил тебя из канавы, и все дни, которые я провёл с тобой, казались мне лучшими, но это лишь дни человека, чья смерть близка, а он хочет жить, — задумчиво начал Соболь, и воспоминания отрывками начали проявляться в его уставшем разуме. Их посиделки у костра, когда вокруг — никого, только он и Волк, Соболь считал лучшими. Но когда Волк стал сотрудничать с Городом, эти воспоминания окрасились в красный. А когда они поссорились, и Волк пропал на неделю, Соболь понял, что он сделал выбор не в пользу него. Сначала Соболь пытался смириться с этим, но затем его отправили на задание. Одно, второе… Десять попыток самоубийства. Он спасал других ценой своей жизни, желая умереть как можно быстрее. Но в итоге медленно и болезненно загнивает в своей комнате. С врагом. Но Соболю плевать, враг или нет. Плевать, что наёмник убивал его товарищей, потому что Волк лишь средство для достижения цели. И сколько бы раз Волк не вгонял лезвие в сердце, всегда мимо. — Много шрамов, да? Кажется, парочка твоих, — ухмыльнулся Соболь, ощущая, как напрягся Волк. — Ты убил меня, когда сказал «да» Городу. И Город убил тебя, когда ты сказал «да». И ещё двадцать шесть человек. Их останки мы сожгли, а их имена нацарапаны на стенах домов. Город убил многих, но меня убил ты. Ладонь на груди Соболя сжалась в кулак, и Соболь знал, что Волку больно. Он знал, но всё равно продолжал говорить. Предчувствие внутри знало, что утро может и не наступить, а сказать хотелось многое. — Они обещали, что не тронут тебя… — это не оправдание. Волк ещё тогда понимал, что каждое слово Города — чистая, ядовитая ложь. Но яд оказался слишком сладким, слишком манящим, слишком настоящим, чтобы им быть. Волк поддался, и это привело к смертям, и ненависти многих. — Они и не тронули меня. Они тронули моих друзей, моё счастье, мои надежды, мои мечты, но я всё ещё здесь, а значит, формально я жив, и значит, обещание выполнено. Меня убьёшь ты, Волк, когда-нибудь навсегда. А может и нет. Кашель. Кровавый, исходящий из глубин организма. Соболь не мог нашарить платок, свесившись с кровати, и продолжая кашлять. — Держи, — платок оказался перед носом, и Соболь схватил тряпицу, насквозь пропитанную кровью и слюной. Надо поменять платок. Хотя если он не доживёт, то новый не понадобится. Лишь бы не дожить. Прошла минута, прежде чем обессилевший от приступа парень откинулся на подушку. Глаза его были закрыты. Открывать их не хотелось, потому что Соболь знал — рядом волчьи глаза внимательно и с долей жалости смотрели на него. И видеть это он не желал. — Может, я всё ещё люблю тебя, — сказал Соболь, — и поэтому я хочу, чтобы ты взял один из моих пистолетов. Они лежат на тумбочке. — Хорошо. — И дай один мне, Волк. — в руку, лежащую на кровати, вложили пистолет. Соболь крепко сжал рукоятку и продолжил, — В каждом по пуле. — Соболь. — Ты возьмёшь один, и я возьму один. Ты можешь убить им кого угодно. Можешь выбросить в реку. Это твой выбор. — Соболь, хватит. — Я свой выбор сделал. Я устал от постоянных смертей всех, кроме меня. Я не доживу до завтра, Волк. Не знаю, доживёшь ли ты. В тишине можно было слышать, как думает Волк. И в конце концов, делает выбор. Может, правильный. А может, и нет. — Я люблю тебя, Соболь, — шепчет Волк, и в последний раз смотрит на Соболя, стараясь запомнить каждую черточку. И Соболь остаётся один.

***

— Я люблю тебя, Соболь, — и Волк в последний раз смотрит на восходное солнце, стоя на мосту. Соболь открывает глаза. Рассветные лучи солнца, пробивающиеся сквозь зашторенное окно. Печальная улыбка. — Я знаю, Волк. Я знаю. Выстрел. Выстрел. Молчание.

Начинался новый день.