Тот, кто владел им

— Чёртов, блядь, «Silent Cry»! Вы реально такие немощные или только талантливо прикидываетесь? Минхо кричал. Громко и зло, и совсем не то, что хотелось бы слышать Джисону. С его-то данными, он вполне мог стать порноактёром, и пошлые ASMR в его исполнении заставляли бы пользователей отдавать последние гроши. Джисон много раз представлял, как Минхо будет заходиться горячими стонами, извиваясь под ним; как сам Джисон будет глушить эти звуки, накрывая пухлые губы глубоким поцелуем; как Хёнджин, чуть ли не поселившийся у Чанбина, из-за стены будет показательно страдальчески умолять стенать хоть на пару децибел потише. Однако сейчас Минхо кричал не так, и крики его состояли по большей части из ругательств и изощрённых подколов. Репетиция шла полным ходом. — Йена, малыш, если ты не перестанешь имитировать Буратино, придётся мне взяться за тебя плотнее, и тогда молись, чтобы я не выстрогал из тебя деревянный член в метр семьдесят пять высотой, — сокрушался Минхо. Поставить хореографию для выступления с «Silent Cry» идеей звучало хорошей, но в действительности задачей оказалось не из лёгких. Особенные сложности возникли у макнэ-лайн с движениями из разряда хорни (всё по просьбам фанатов, естественно, — менеджеры отметили страсть стэй к таким выступлениям, и пришлось подстраиваться). Мягкие покачивания бёдрами у Чонина выглядели как внезапная судорога, что в общий концепт явно не вписывалось, и Минхо мучил его прогонами этого куска хореографии снова и снова. — Щеночек, я, конечно, понимаю, что рот у тебя гораздо более подвижный, чем тело, но даже протезные двигаются мягче! Мне тебя вскрыть и проверить на наличие инородных предметов? Суставы родные, на месте? Сынмину тоже приходилось несладко. Им, как вокалистам, уделялось меньше внимания в хореографии, чтобы сохранить связки в более спокойном состоянии для партий, но с ростом популярности группы пришлось нагонять все пропущенные ради дополнительных по вокалу занятия гимнастикой, аэробикой и всем подобным, чтобы соответствовать остальным. Большая аудитория не прощает даже маленьких ошибок. Джисону младших было жаль гораздо больше, чем отстрадавшего своё когда-то Чанбина (благо, ему с развитием гибкости и плавности движений помогает Хёнджин, и упаси Боже услышать, как они «тренируются»). Самого его Минхо гонял не так сильно. Не то чтобы Джисон был воплощением сексуальности, но ему добиться достаточного для «Сойдёт, не фонтан, но и мы не на Мулен Руж» от Минхо эффекта оказалось проще. Джисон, хотя и не отличался тщеславием, всё же признавал, что был талантлив, и адаптироваться к условиям приноровился скоро. — Детка, может… — Джисон было начал говорить, но Минхо тут же рявкнул: — Тебе «детка» выскажет всё позже, наглый олух. Джисон вздохнул и поднял руки, сдаваясь. Да, не мешать работу и личное Минхо и умел, и не умел вовсе. И вот вроде Джисон мало поводов дал на себя злиться, но вечером в просторной комнате старшего он получит язвительных упрёков сполна. *** — Чёртов, блядь, «Silent Cry»! Минхо повторял это уже бесчисленное количество раз — неосознанно прошептал и сейчас, глядя в экран телефона. Его раздражение усиливалось в геометрической прогрессии вкупе с приближением перфоманса. Джисон, лежащий головой на его коленях, лишь молча перевернулся набок, подставил макушку под перебирающие волосы чужие пальцы. Потом, подумав, обратился к Минхо. — Ты многого от них хочешь. Гоняешь по технике раз за разом, стандартизируя картинку из своего воображения. Если у них лучше получится по-другому? Может, так и должно быть: у каждого по-своему, но каждый — часть общей слаженной системы? — Хорошая хореография хороша синхроном, для этого и нужна отработка техники, — Минхо отвлёкся от телефона, потом ехидно добавил, — детка. — Я забылся, ну чего ты опять… — проныл Джисон, закатив глаза. — Опять забылся. Хани, я же просил без нежностей на репетициях, особенно когда я зол. — Это не нежности, фу! Это… мне просто… захотелось… Джисон поднялся, уселся на колени и вперил слегка сонный взгляд в кошачьи глаза напротив. Минхо, прищурившись, рассматривал его, и губы его расплылись в хитрой улыбке. Джисон знал, что Минхо нравится, и одним из этого огромного списка был его сонный вид. «Мне нравится, когда ты сидишь напротив, домашний, лохматый, в растянутой футболке, которую носишь ещё с предебюта, и смотришь на меня своими круглыми глазами, надувая свои беличьи щёчки и поджимая губки», — сказал однажды Минхо, и Джисон влюбился в него снова. Джисон не смог бы объяснить своё чувство словами. Он и Минхо… Они были не похожи во многих вещах, но им было так хорошо вместе, что это можно было сравнить с нахождением моллюска в своей ракушке. Уютно и удобно. Безопасно. Так притягиваются полюса магнитов с разными зарядами, так складываются дополняющие друг друга кусочки пазла, так идут парой ботинки, носы которых симметричны и смотрят в разные стороны. Гармоничные вместе. Имеющие смысл, но бесполезные по отдельности. Джисон влюбился в Минхо ещё во время съёмок предебютного шоу. Минхо его до смешного очевидную привязанность поначалу игнорировал. Однако невозможно игнорировать явные проявления такой симпатии, когда столько времени проводите вместе. Толчком решить всё стал день, в который Джисон ушёл со сцены, ещё не зная, что сможет вернуться только через месяц. Джисона мучили панические атаки, а Минхо был рядом. И Джисон на эмоциях выдал чистосердечное. Разговор начался с «Минхо, я тебя люблю и хочу уже третий год, прикинь», а закончился «Минхо-я, мне… так… так хорошо, о мой Бог». И оказались бессмысленными долгие страдания в студии под лирические треки, одинокие вечера с рукой под одеялом и образом Минхо под веками, пьяные исповеди Хёнджину. И неожиданно всё наладилось. Случались, конечно, моменты ссор: вспыльчивый Минхо мог создать проблему из ниоткуда и в быту и отношениях оказался дотошным не меньше, чем в работе. Но примирения случались ещё чаще — громкие «извинения» Минхо принимал не единожды и порой даже на коленях. Вот и сейчас Джисон поджал губы и надул обиженно щёки, зная как аксиому, что его тут же с тихим рыком повалят на кровать. Джисон смеялся, ощущая, как Минхо подхватывает его ноги под коленками, льнёт котом к телу, сразу крепко пленяет губы, и чувствовал себя абсолютно счастливым. *** — Чёртов, блядь, «Silent Cry»… — простонал запыхавшийся Минхо, вваливаясь в комнату, и улыбнулся во все зубы. Выступление на фанмите прошло на ура. Ещё бы: Минхо приложил усилий не меньше штатных хореографов, дербаня себе нервы и спуская с детей с три шкуры на репетициях. Видеть счастливых фанатов, радостно смеяться их поддерживающим крикам и довольным визгам, когда фансервис вышел на тот уровень, что так отчаянно желали увидеть любители порубить Stray Kids на парочки; чувствовать невероятную усталость и ломоту в мыщцах, истекать потом и «благоухать» после нескольких часов выступления с перерывами только на переодеться — всё это делало Минхо по-настоящему счастливым. Он чувствовал себя на своём месте, благодарил за удачно сложившуюся судьбу после согласия на стажировку в JYP себя и Бога (да, несмотря на своё недоверие к сверхъестественному, в моменты осознания, что всё сложилось именно так из-за случайности, ставшей поворотной точкой, он мысленно возносил благодарность Богу или кто там ещё этим занимается). Многолетние занятия для развития физических качеств, бессонные ночи, когда между учёбой и подработками приходилось находить в себе силы на репетиции, не прошли даром, и, когда-то казавшаяся далёкой и несбыточной, мечта связать свою жизнь с танцем всё-таки сбылась. Минхо вряд ли сможет озвучить это перед камерой, но обязательно скажет каждому лично: он рад, что оказался в Stray Kids. Однажды, желавший усилить своё влияние на индустрию, JYP заметил его анкету среди сотен других и, отметив неплохие данные, которые Минхо успел продемонстрировать среди массовки взлетевших тогда BTS, пригласил его на стажировку. Однажды, набиравший группу из ребят, которых начальству просто некуда было пристроить ввиду особенностей их индивидуальных качеств, которые могли, так же как он, застрять на несколько лет среди стажёров, Чан выбрал его. Минхо благодарен прежде всего ему: Чан в него поверил. Однажды, ещё не осознающий, насколько он в действительности талантлив, слегка замкнутый, но удивительно чувствительный, Джисон взял его за руку. Минхо Джисону не расскажет, чтобы не засмеял и не обиделся, но он в него влюбился в тот самый момент, когда его худая рука крепко сжала ладонь, когда короткие тонкие пальцы обхватили его собственные, когда от одного прикосновения по телу будто ток пустили. Минхо Джисону не расскажет, но он чувствовал это всё время, пока они кокетничали на камеру, переглядывались на репетициях и концертах, в шутку называли друг друга прозвищами из разряда «дорогой», душили объятиями, баловались… Минхо Джисону не расскажет, но, проснувшись наутро после признания, он боялся открыть глаза и не увидеть его лицо. А потом, всё-таки увидев, расцеловал каждый его миллиметр, прикусывая мягкие щёки и губы и мысленно снова обращаясь ко всем, кто верховодит человеческими судьбами. Чтобы это не оказалось сном или обманом. — Я устал, что бобр, плотину строивший, — стенал следующий за ним Джисон, захлопывая дверь. Минхо лишь закатил глаза. — Спасибо, хоть поели, готовить не придётся. — Будто ты бы готовил. Снова припёрся бы мешать мне готовить, а потом жрать с моей тарелки, оглоед. — Ладно: хорошо, что моему милому, уставшему муженьку не придётся готовить, — и стрельнул хитрым взглядом из-под ресниц. Минхо снова, якобы недовольно, поднял глаза к небу, но на сжатых губах проскользнула улыбка. Когда Джисон, лёжа на его груди после жарких извинений за съеденный подчистую его обед, впервые в шутку назвал Минхо мужем, тот огорошенно замер. «У тебя вид того кота, увидевшего банан, ну, из мема», — посмеялся тогда Джисон, — «Так тебе нравится быть моим мужем или это выражение несогласия?» Джисону пришлось замолчать, потому что с чужим языком в своём рту говорить он ещё не научился. Так и начались его подколы Минхо. Джисон догадался, что Минхо, хоть и не скажет такого, слышать это приятно. У Минхо же на это даже было заготовлено объяснение. Минхо был не из тех, кто ищет отношений, знакомится с кем-то новым, ходит на свидания, целуется в клубах. Во-первых, у него на это просто не было времени. Во-вторых, по классике дедовских стереотипов, он считал, что «твоё тебя само найдёт», и не задумывался о поиске партнёра. В-третьих, что можно считать главным пунктом, для него в приоритете стояла стабильность и семья, и он не спешил вступать в кратковременные отношения. Поэтому, если говорить о планах на будущее, он предполагал, что однажды станет мужем. Он этого хотел. Пока его детьми были коты да недоразвитые переростки-подростки, но мысль о семье классической его уже посещала. В общем, Минхо был семейным и бережно хранил мечту о доме, в котором поселится с любимым человеком, котами и крохотными, крикливыми, милыми, любознательными малышами. Его малышами. Всё это было связано со словом «муж», которое так неосторожно употребил Джисон. В первую секунду Минхо испугался. Муж? Я? Уже? Во вторую задумался. Стал бы я Джисону мужем? Настолько ли всё серьёзно? Наверное да, ведь я его… люблю? В третью его накрыло. Минхо взглянул на Джисона и осознал, что давно уже не представляет себе жизни без его открытой улыбки, дурацкого задыхающегося смеха и круглых, будто вечно удивлённых, глаз. Он не удержался от внезапного желания и тут же Джисона поцеловал, самому себе подтверждая, мол да, вот он, мой мужчина. И что это за глупые сомнения были в твоей голове, господин Ли? «Мой. Твой. Муж», — подумалось Минхо, и смущение спряталось на раскрасневшемся от поцелуев лице. В подсознание закралась интересная мысль. — Ты точно наелся? У меня ещё остались наггетсы, которые ты вчера не доел… — усмехнулся Минхо. — А соус есть? — дёрнул головой вверх Джисон, отвлекаясь от шнурков. — Обжора, — пробурчал Минхо и, скинув толстовку, развернулся к выходу. — Никакого проку от тебя, только ешь и спишь. Джисон, ещё не отошедший от двери, перехватил Минхо за талию, поворачивая к себе. — Вообще-то, между сном и едой я успеваю ещё писать ахуенные треки и удовлетворять тебя, детка, — снизил голос до глубокого полушёпота. И куда только девалась его усталость? Не прошло и пяти минут с момента, когда он жался к плечу Минхо в машине и жаловался на насыщенный день. Но Джисон всегда был таким: стоило сказать только пару слов, и настроение его могло кардинально измениться. Вот и сейчас, усталое, уже привычное домашнее кокетство переросло во что-то большее, обстановка становилось горяче-романтичной. — Ты серьёзно? Мы же завтра на ноги встать не сможем! — Минхо возмутился по-настоящему. Неважно, кто кого отымеет сегодня, но после крышесносного удовольствия всегда следуют трудовые будни, наполненные сожалением о своей несдержанности и тянущей болью в мышцах. — Кто из нас тут ни на что не годен, а? Посмотрите, я его ещё и уговаривать должен! — кроме того, Джисон знал много способов раззадорить Минхо. Взять его «на слабо» и за яйца — довольно действенный, к слову. Минхо тут же взял инициативу в свои руки — и прижал Джисона к себе крепче, пальцами впиваясь в мягкую кожу его задницы. Губы нашли чужой рот и захватили. Джисон умело манипулировал чувственной натурой Минхо, Минхо — владел им. На пути к кровати им встретилось несколько трудностей: лежащий под ногами ковёр, скинутая небрежно обувь, валяющаяся рядом одежда, и та, что ещё сковывала их тела, стремящиеся друг к другу. Поцелуй был похож на схватку — боролись Джисон, горячий снаружи, и Минхо, горящий изнутри: языки сплетались в неведомой никому дикой пляске, зубы оставляли припухлости от укусов на губах. Минхо как-то сгоряча кинул в споре Джисону: «Ебал в рот я твоё мнение», — и Джисон выебал его в рот сам. И теперь не отставал: обводил шершавым мокрым языком дёсна, нёбо, заявляя право собственности на этот рот; оттягивал и прикусывал губы (любимая его привычка — играться с пухлой верхней губой Минхо — обнаружилась вскоре после их первого поцелуя), заставляя их наливаться кровью и краснеть спелым яблоком, отмечая, что у них есть свой хозяин. Джисон вёл себя свободно со всеми участниками: вспомнить только, что с Феликсом они обнимаются, чуть ли в дёсна не лобызаются, и камеры их не останавливают — но на деле оказался маленьким ревнивцем. Он оставлял на теле Минхо следы, незаметные для непосвящённых, доводил его губы до такого состояния, что гримёрам иногда приходилось тонировать их, и только тогда был доволен — когда знал, что «своё» пометил. Как щенок. Минхо любил чувственные ласки. Его руки, привычно быстро справившиеся с застёжками брюк Джисона, уже скользили по оголённой коже. Положение недосягаемости желанного тела его не устраивало, и вскоре Джисон оказался на кровати: со спущенными до колен брюками, задранной толстовкой, раскрасневшийся от дразнящих прикосновений. Смущаться было нечего: они давно уже не те неопытные любовники, какими были прежде, вначале. Минхо привычно было раздевать Джисона любого: уставшего после выступления, потного после репетиции, вымученного после долгой работы в студии, воодушевлённого после душа, возбуждённого от одной фразы или прикосновения. Минхо выучил все привычки Джисона: позволял ему кусать свои руки, зная, что он тут же любовно обведёт языком каждый след от неровного ряда зубов, каждую выступающую на белоснежной коже вену; закрывал глаза на слегка саднящие, оставшиеся после долгих, грубых ласк, кровоподтёки на внутренней стороне бёдер; терпел каждый чёртов раз, когда Джисон играючи доводил его до исступления и мучил, не давая дойти до разрядки. Быть с ним, быть его для Минхо стало необходимостью, и такие поблажки казались малой ценой за то, что он получал взамен. Джисон умел отдавать столько же, сколько и брал. Ему были знакомы все чувствительные точки на теле Минхо, и он уделял немало внимания доставлению ему удовольствия прелюдией, будь то поцелуи в мочку уха, поглаживание с лёгким царапанием стройных икр или покусывание мягкой кожи поясницы. Джисону нравилось обладать Минхо — его душой и телом во всех проявлениях, — и сущность влюблённого собственника кричала, выпрашивая любить его сильнее, грубее, глубже, оставлять отметины, указывающие на его исключительное право властвовать над этим телом; но ещё больше ему нравилось, что Минхо было так же до звёзд под веками хорошо с ним. И он на всё был готов ради его довольных стонов и усталой сонной полуулыбки. Им пришлось оторваться друг от друга, когда Минхо принялся стягивать с Джисона одиноко скомканную под мышками толстовку. Джисон, освободившись из рукавов, вдруг опустил руки вниз, показательно прикрывая привставший член. — Постой, детка, сегодня ты хочешь быть сверху? Минхо раздражённо отмахнулся. — Ты и так чаще оказываешься в активной позиции, Сонни, — и подхватил того за поясницу, приподнимая с постели. — Нет, погоди! — завертелся ужом в чужих руках Джисон и соскользнул на кровать. Приподнялся на локтях и легонечко пнул пяткой в колено Минхо. — У меня другое было в планах. — Похуй на твои планы, сегодня я ебу тебя, и этот прогноз достовернее везеркома, клянусь! — А как же равноправие партнёров? Это в Конституции закреплено! — настаивал Джисон. — Сонни, мы геи, в Конституции явно про нас ни слова, так что в прошении тебе отказано. Крепкие руки Минхо вновь легли на тонкую талию Джисона, притягивая его к разгорячённому телу. Тот изогнулся дугой, на секунду оголённой грудью прижался к груди Минхо, чмокнул мимолётно в губы и оттолкнул его, снова падая на спину. — Тогда на камень-ножницы-бумага! Кто проиграет — тот и сдаётся, — по-детски оттопырил нижнюю губу Джисон. — Неисправимый, — закатил в ответ глаза Минхо. И снова он позволил Джисону установить свои правила. «Наверное, чувства делают меня бесхребетным, как желе», — думалось ему. Джисон азартно выкинул вперёд кулак — Минхо пришлось поднять свой. Обычно играли до трёх побед, означающих окончательное поражение проигравшего. Минхо помнил, что Джисон имел привычку начинать игру с ножниц. На три тряса Джисон развернул ладонь, внутренней стороной накрывая оставшийся неизменным кулак Минхо. Минхо вскинул брови: «Ты решил обхитрить меня?» Вторым коном Минхо выкинул бумагу, но и тут Джисон преуспел — пальцы сложились на пример ножниц. «Ты сам поддаёшься», — усмехнулся в ответ немому вопросу Джисон. На третий раз Джисон оступился, и бумага Минхо накрыла его кулак. «И всё равно тебе быть моим», — лукаво улыбнулся Джисон, когда ножницы Минхо затупились о его камень. Минхо округлил глаза. Затем прищурился на широкую улыбку Джисона и, резко развернувшись, направился в ванную, откинув в раздражении толстовку, что до сих пор держал, в угол комнаты. — Хёнджин у Чанбина, а Чан увёз макнэ в торговый центр. Феликс, полагаю, у себя. Наггетсы на верхней полке в пластиковом контейнере. — Ликс не поехал с Чаном? — У них свои разборки, — остановился в проходе Минхо. — Может, хоть трусы накинешь? Джисон походкой от бедра продефилировал к выходу, прижался, соблазнительно потираясь пахом о ногу Минхо. — Пусть Феликс сидит в своей комнате, и никто не пострадает! — Идиот, — хмыкнул Минхо, шлёпнув округлую половинку задницы. Джисон со смехом отправился набивать желудок. *** Стоя под горячими струями в душе, Минхо раздумывал над их отношениями. Скрываться, в целом, не приходилось: ребята и стафф о их близости знали, хоть и не все одобряли (Сынмин, например, глядя на их милование на репетициях, толкал языком щёку пару раз и изображал рвотные позывы, но потом всё же пообвыкся); романтичные взаимодействия на публике можно было списать на крепкую мужскую дружбу и фансервис. Немногое изменилось в их поведении — они и до выяснения отношений кривлялись и изображали чуть ли не влюблённых (не зная, что вовсе не изображали). Позиция сформировалась удобная, мучить себя сдерживанием эмоций и желаний, к удивлению, им начальство не предложило, и даже возможность дома, как обычной парочке, баловаться и заниматься сексом у них была. Обратиться, что ли, снова к Богу? Спасибо. Мы счастливы. За несколько лет казавшейся невзаимной влюблённости и достигнутых, наконец, отношений ему привычно уже было ласкать себя, держа образ Джисона в голове. Потратив на себя невозможно много геля для душа Сынмина — а нечего на чужую полку было его ставить, собака, — Минхо принялся готовиться. Опять ему страдать болями в пояснице и мышцах. Милый с виду, улыбчивый квокка-Джисон, шутка ли, был неудержимым любовником, не растратившим своей страсти, скопившейся за долгие месяцы сдерживания, ни через месяц, ни через два года после их воссоединения. Он изводил Минхо по нескольку раз за ночь, почти каждый день. Забавным казалось, как, достигнув оргазма, он не спешил довести до него Минхо, а растягивал удовольствие и шёл на «второй круг». А потом, когда Минхо пытался отдышаться, отойти от загнувшихся от удовольствия пальцев ног, как ребёнок, просящий у родителя сладость, жался и вопрошал: «Ты в порядке? Может… ещё разочек?..» И смотрел своим умоляющим взглядом, надувая щёки и округляя глаза, отрезвевший за пару минут. И Минхо не мог отказать. И Минхо летал снова и снова. Когда же Минхо улучал возможность оказаться сверху, он вдоволь мстил Джисону, доводя его одними только ласками. Как Джисон знал его, так и он знал Джисона: наизусть выучил каждую точку, каждое прикосновение, каждую реакцию на любое движение. Джисон любил оральные ласки — Минхо выучил каждую венку на его члене, каждый вьющийся тёмный волосок, щекочущий щёки, пока язык обводит твёрдую плоть; Джисон высоко стонал от касаний ступней — Минхо готов был облизать каждый миллиметр кожи, заставить Джисона смотреть, как он обхватывает губами пальцы по очереди, и содрогаться от волнами охватывающего возбуждения. От нахлынувших мыслей Минхо ощутил подкрадывающееся возбуждение. От мерных движений мыльных пальцев, растягивающих вход (он снова забыл смазку среди остального хлама на тумбочке в комнате), член налился кровью, привстал и топорщился теперь, головка соблазнительно блестела мыльной пеной и первыми каплями естественной смазки. Минхо в голову ударила идея. Он оставил пальцы одной руки сзади, проникая двумя постепенно всё глубже, а другой рукой взялся за член, медленно водя по стволу вверх-вниз. От прошедшего по телу разряда пришлось закусить губу — чтобы не создавать шум. Довести себя до удовлетворения первым (не будучи уверенным, что Джисон с этим не затянет) Минхо решил в рамках всё той же маленькой мести, правда, неизвестно, мстя вредному любовнику или себе. В мыслях один только Джисон: восседает на высоком барном стуле на кухне и поедает свои чёртовы наггетсы. Не позаботившись об одежде, капает соусом на худые ноги, небрежно смахивает крошки, оставшиеся на подбородке, измазывает липкими пальцами, по-детски тщательно обводит языком губы, слизывая вокруг них остатки перекуса. Неряшлив, салфетки же для дураков придумали. Губа Минхо кровит. Режущим ухо скрипом петель отвлекает дверь, и Минхо, опрокинувшийся спиной на стену, медленно переводит затуманившийся взгляд на Джисона, застывшего в дверном проёме. Как он и думал. С соусом и крошками на щеках. И, неожиданно, с тюбиком в руке. Соблазнитель? — Я подумал, тебе пригодится, ты опять забыл… — нет, всего лишь невинная забота оказывается причиной такой нелепой встречи. Минхо усмехнулся было, но смешок прервался громким вздохом, глаза закатились от пронзившего живот чувства. Умелые пальцы приблизились к особой точке. Джисон осознал, что его десерт хотят сожрать в одиночестве, и возмущённо воскликнул, топотом пяток вбиваясь в плитку под ногами: — Умей достойно проигрывать, Минхо-я! Минхо оказался прижат горячим телом к стене вплотную. Голову заполонили глупые мысли. Почему Джисон всегда такой горячий? Не в плане сексуальности, хотя и тут он явно преуспел. Не температурит вроде, но тело его всегда тёплое, а сейчас ещё липкое от соуса и мокрое от льющейся из душа воды, будто горячечное. Льнёт к чужой груди, и сразу так жарко становится и противоречиво: и прижаться хочется, согреться, и оттолкнуть, чтоб не опалил. Джисон кладёт свою руку поверх руки Минхо, переплетает пальцы, уже вместе с ним продолжает ленивые движения. У Джисона маленькие руки и не слишком длинные пальцы, но ладошка Минхо всё равно оказывается словно меньше. Кажется, будто высечена под ладонь Джисона. Будто всё в их телах создано в угоду им и Богу (да чёрт бы побрал всех богов, если не так). — Подари мне свой безмолвный крик, — шепчет куда-то в шею Минхо Джисон. Его голос вызывает в Минхо так много. Ему бы сейчас его опрокинуть и отыметь до салютов в ушах; ему бы сейчас хоть на тренировку, хоть на репетицию — всю энергию, что тело наполнила и искрится в кончиках пальцев, выплеснуть в движении; ему бы сейчас впиться зубами в сочный бургер, насладиться вкусом мяса поджаренного, забыв про диеты и режим питания. Желание. Абсолютное. Невероятное. Желание обладать и быть им прирученным. Желание окольцевать, собственнически приобнимать, когда засматриваются другие, и детей приютских воспитывать. Желание смотреть с ним по телевизору глупые шоу, сопливые дорамы и занимающие полжизни на просмотр аниме в сотни серий — или смотреть на него, пока он разглядывает драки криво нарисованных персонажей. Желание делить с ним постель, кров и пищу, готовить ему, ругать, что шкодит и мешает, и подкармливать остатками. Желание идти с ним по одному пути, и не только лишь по одной сцене. Быть им, быть его, быть с ним единым. Джисон знает наперёд каждое движение Минхо, знает, что нужно его телу — отнимает его пальцы от входа и заполняет его сам. Одним медленным движением глубоко и тянуще проникает почти до конца. Минхо теряется. Проигрывает опять: подавшись бёдрами вперёд, принимает Джисона целиком. Это не сложно. Привычно. Чертовски приятно. Карусель в голове с ума сводит, крутится и не хочет останавливаться. Всплывает мимолётно воспоминание с концерта — то самое движение в хореографии. Чёртики, что Минхо столько раз призывал бранью, пока дрочил, скачут по плечам, смеются противно. Движения Джисона быстро набирают темп, становятся резче и грубее, неумолимо приближая момент чистого наслаждения. Такое накатывает, когда закидываешься качественными веществами, а не дешёвкой, подкинутой в баре; такое чувствуется, когда наедаешься домашним острым кимчиччигэ, а не заваренным наспех рамёном; такое он чувствует с Джисоном и только. У Минхо перед глазами ещё чуть-чуть — и звёзды осыпятся. У Джисона в широких зрачках — его отражение светится. Они друг друга взаимодополняют во всех смыслах, что бы ни писали про духовную и физическую совместимость в гороскопах. Тело Минхо было выточено под тело Джисона, разум его принадлежал Джисону так же абсолютно, как и разум Джисона — ему. Так решили они, а не какие-то Боги.