После десяти

Морозный воздух. Он пощипывал щеки, открытые пальцы рук, оседал холодом в горле и в жадно вбирающих его легких, что успели соскучиться по нему за долгие месяцы. Он кажется даже непривычным, учитывая, что воздух Ли Юэ теплый и влажный, а для жителя Снежной он показался даже душным. И самой первой радостью по возвращению на родину стал именно воздух, чем предвестник успел насладиться еще только выйдя из каюты. Ступив в порт, перед глазами пристала картина, что несколько месяцев назад проводила его точно так же на этот корабль: низкие деревянные дома, скользкие от льда и истоптанного снега улицы, завернутые в теплые шубы и платки жители, дымки от лавок с горячей едой. Еще тогда Чайльд Тарталья попытался выучить ее, запечатать в памяти и удержать ее в своей голове, перед глазами, словно фотографию. Как он сделал и с его образом. В тот день шагал по порту, чувствуя, как за спиной остается все то, что дорого: дом, семья, привычные люди, коллеги. Коллеги... Почему то под этим словом, когда оно всплыло в голове, подразумевалась вовсе не группа лиц. В тот день душа болела, изнывала, тянула назад, к той последней ночи перед отъездом, в которую единственным их контактом стал взгляд в коридоре, в котором, так получилось, они пересеклись. И случайное, а может, нет, соприкосновение предплечий. Уже в тот момент Чайльда мучила мысль о том, что можно было сделать все по-другому, можно было ночью, как всегда, чрез окна добраться до его комнаты. Отбросив дела вечерние, оставить голову без сна, но изменить что-то, обогатить воспоминания перед разлукой. Но он не сделал ничего, оставшись в тот вечер в своей комнате, в своей постели. И самое страшное, за что он себя простить не сможет и у него просить прощения не осмелится, это слова, сказанные в последний их проведенный вместе вечер. "Придешь завтра?" - сказанные бесцветно, покажется всем, слова того, кто сидел рядом, положив голову в безмятежном спокойствии на плечо одиннадцатого предвестника. Который знал, как подобные вопросы трудно даются сказителю. Вопросы, так и говорящие о том, что ему хочется, а в данном случае это то, чтобы Чайльд пришел. "Приду." "В десять часов?" "В десять часов." Но ни в десять, ни в одиннадцать, ни в полночь его не было. И на этом их история была поставлена на паузу. Потому что ни одно письмо не было получено и не было отправлено, каждый раз находя себя в языках пламени камина. И каждый раз все строки, начинающиеся на "Дорогой Скарамучча", состоящие то из банальностей, то из рутины, то из откровений, а может, все и сразу, обращались в пепел. Потому что никому нельзя было их увидеть. Никому нельзя было узнать об этой опасной для них обоих тайне. Уже подъезжая к ледяному дворцу Царицы, месту, где проживало большинство предвестников, Тарталья неосознанно стал всматриваться в окна. Точнее, в то самое окно.

***

Отбой. Девять часов. Время, когда все должностные лица закрываются в комнатах, а в коридорах на страже остаются люди в масках ранга пониже. Тем не менее, для кого-то начинается другая, спрятанная от дневного света жизнь. Как у двоих предвестников. Руки безудержно распахивают окно, открывая поток ледяного ветра в лицо. Ловко, запрыгнув на подоконник, а после преодолев раму, Чайльд выпрыгивает и приземляется в сугроб. Встает, стряхивает рассыпчатый блестящий под светом луны снег с одежды и обходит здание по периметру в поисках нужного окна. Не забывая, конечно, заметать за собой следы. Эта дорога стала настолько привычной, хотя, казалось бы, спустя столько времени нехождения по ней он мог и вовсе забыть ее, что парень и не заметил, как дошел до момента, когда нужно карабкаться вверх. Не заметил и, как добрался до окна. Но на моменте, когда нужно было поднести руку к стеклу, время перестало лететь. Что-то сжалось внутри от непонятного волнения, затормаживало движения. И всё-таки, одну руку от стены отрывает, набравшись сил, подносит к стеклу, стукает его один раз костяшками пальцев и... ...Окно легко поддалось на движение и стука почти не последовало. Оно было открытым. Это насторожило, а после даже стало пугать. Значит, он не хочет лично его встречать, как это было всегда. В те дни, когда Чайльд вытворял глупости и как-то, он точно знал, хотя вслух произнести бы не осмелился, обижал Скарамуччу, окно было открытым. Потому что тогда Скарамучче не нужно было вставать и открывать его для Тартальи. Одиннадцатый предвестник, уже зная, что натворил, тяжело вздыхает и, поддев и открыв окно нараспашку, запрыгивает в теплую после улицы комнату, такую же, какой она была и в последний раз, когда он в ней присутствовал. Как всегда, в течение последнего года, что он посещает это место, на столе стоял один единственный источник света, кроме того, что просачивался из окна от луны, - канделябр. И комнаты была окутана в прозрачную темноту. Фигуру, сидяющую спиной к нему на кровати, в этой полутьме замечает не сразу. Только после того, как закрыл окно. - Ты пришел. Голос, что так давно он не слышал, вроде и пытался звучать холодно, но звучал он так, что Чайльд перестал сомневаться в своих, казалось бы, очевидных догадках. Он тоже скучал. Грубость в тоне точно не была искренней. От Тартальи исходит усмешка. А после для Куникудзуши звучат шаги в его сторону. - Я понимаю, конечно, что после случившегося доверять мне не очень-то и хочется, но- - Вот именно, ты доверия не заслуживаешь. - Скарамучча, - обходит, наконец, кровать и встает рядом с тем, к кому обратился. Садится на колено, пытаясь заглянуть в спрятанное за шелком темных волос лицо. - Я могу объяснить то, что тогда произошло... Что он делает? Нет, оправдания - не то, что нужно говорить сейчас! - Ты правда думаешь, что мне нужен сейчас этот пустой трепет? Очевидно, что уже тогда твои слова перестали иметь какую-либо цену. Столь грубо, столь жестко звучали эти слова, но Тарталья понимал, что они вполне справедливы и сейчас нужно извиниться. - Я сам не знал, что так все произойдет, но гады подсунули мне целую стопку- - Ты идиот, Чайльд, - цедит, и теперь обида, что пытались так яро скрыть за грубостью, слишком сильно показалась, чтобы ее проигнорировать. И вот теперь ему стало совсем не по себе. Он ненавидел, когда горечь и печаль звучит даже в голосе такого существа, как Куникудзуши. Нарушенное слово вернуться к нему задело его куда сильнее, чем предполагал Чайльд. В тот вечер он оставил его одного с несбыточной надеждой. А Скарамучча, тем временем, все еще отворачивался от него. - ...Возможно, ты прав, - говорит, и осторожно накрывает ладонь сказителя на его же собственном колене, чуть сжимает, и произносит то, что хотел сказать с самого начала, - Прости... Худая рука поднимается чужой и подносится к лицу одиннадцатого. Мягкие губы мягко касаются тонких пальцев, наделяя их нежностью. Подобный жест не мог не смутить шестого, и он, всё-таки, смотрит на того, что так непривычно ласково целовал его руку, и тот в свою очередь вмиг ловит его взгляд. И оба замирают. Чайльд видел все те же черты лица, все тот же острый подбородок, бледные скулы, способные манипулировать всеми фибрами души пурпурные глаза. Такой же, как и раньше. И как бы сказителю не понравилось то, что только что произошло, руку он вырывает и скрещивает ее с другой на груди, отвернувшись на этот раз всем корпусом тела. - Что ж, - начинает он, а на Тарталью уже нахлынывает облегчение, потому что по тону ясно... - Я подумаю над твоим прощением. Он отпустил обиду. Скорее всего, играет роль то, что они оба слишком сильно соскучились друг по другу, чтобы фокусироваться на неудачном прошлом. Губы рыжеволосого парня растягиваются в улыбке, и он поднимается. - Подумаешь? Мне кажется, у нас не так много времени, чтобы раздумывать о подобном. И в следующую секунду, взяв и разомкнув из замка на груди руки божественной куклы, Аякс толкает ее на постель, нависнув сверху. - Чайльд, что за вздор, - брови сказителя хмурятся, однако сам он попыток сопротивления не предпринимает. - Я говорил тебе не распускать руки. - Прости, - наклоняется, стремится к лицу под ним, но увиливает и оказывается левее, ближе к уху. И шепчет вполголоса, обжигая дыханием и словами мочку, - Я слишком долго не прикасался к тебе. Губы, мягкие и жаркие, целуют сначала ямочку под ухом, спускаются ниже и снова касаются нежной кожи шеи, оставляя на ней с каждым новым неспешным поцелуем влажные следы. - Чайльд... - выдыхает Скарамучча тихо, почти шепча и едва ли громче собственного дыхания, - Руки... Руки, Чайльд. Ты же знаешь, что я ненавижу, когда ты так делаешь. - и как бы поецируя свое недовольство пытается вырвать запястья из подкрепленного всем весом парня сверху хвата. А Аякс возразить не смеет и, пропустив через себя просьбу возлюбленного, отпускает его руки, которые тут же обхватывают его шею и в рыжие волосы зарываются, прижимая к себе. - Видишь, я прислушался к тебе, - усмехается одиннадцатый, отстраняясь от шеи и приблизившись к самому лицу другого парня. - Этого достаточно, чтобы ты сжалился и простил мою оплошность? - Не думаю, что достаточно. За кого ты вообще меня принимаешь? Тарталья не отвечает. Лишь преодолевает последние сантиметры между ними и, прикрыв глаза, накрывает излюбленные уста своими. Спустя месяцы разлуки губы кажутся ему особенно нежными, и он целует их жадно, нещадно мня и кусая, сам терпя и наслаждаясь покусываниями. С каждой секундой в животе все больше бабочек оживало, а чуть ниже все приятнее тянуло, и поцелуй становился неистовым, горячим. - Ох, может, мне стоит извиниться лучше? - с придыханием и азартом, предвещающим колкость, говорит обладатель синих глаз. - За то, что я оставил бедную куколку совсем одну в этой холодной и пустой комнате. - ...Прямо сейчас ты можешь вылететь туда, откуда залез, придурок. Усмешка звучит в ответ на столь угрожающее заявление, однако давно уж Чайльда не пугало подобное. И он вновь окунается в страсть и океан чувств поцелуя, за которым постепенно под бешенный ритм сердец воплотятся все желания, накопленные там, вдали от дома, в стране контрактов и бескрайних гор.