Долг на всю жизнь

Уважаемый, Хан Джисон! В связи с неустойкой в размере 156 704 360 вон, мы вынуждены сообщить, если долг не будет погашен до 21.07.ХХ, то 22.07.ХХ с 15:00 до 20:00 планируется совершить визит за местом Вашего проживания для выявления и обзора Вашего имущества, и возможности его дальнейшей реализации органами исполнительной службы в случае соответствующего решения суда. Такое письмо не та радость, которую Джисон ожидал, после тяжёлой смены в кафетерии на заправке. Сегодня он отработал шестнадцатичасовую смену, пришлось взять их две, дабы поднакопить для вот этого вот счастья в виде листа А4 у себя в руках. Он как мог собирал нужную сумму на задрипанных подработках. В его маленьком городишке не так и много мест, где можно достойно зарабатывать, если вообще имеются вакансии. Всячески экономил на расходах: на работе можно было доесть оставленное клиентами, давние кроссовки уйму раз подклеены клеем, проживание в небольшой общажной комнатушке, что её даже подсобкой назвать сложно. Родительский дом давно отобрали коллекторы, но Джисон всё равно его бы не потянул, он едва ли расплатился с коммуналкой, накапавшей за несколько лет неуплаты. Все эти сюрпризы оставил ему отец. Он и в совместной жизни часто прикладывался к бутылке, однако его старалась усмирить жена, получавшая долю побоев, вместе с сыном. Развод после двадцати лет брака не сыграл мужчине в позитивном плане, его втянуло в круговорот запоя, где под таким делом он не мог отказаться от расклада в покер. Деньги уходили именно туда, пока их совсем не осталось и тот стал играть в долг. Дела ему до своего сына было никакого, как и матери отдавшей полномочия в опекунстве бывшему мужу, и укатившей хер знает куда. Джисон не знает, почему его родители вообще были вместе и зачем рожали его, если любви у них не было ни к друг другу, ни к нему. Скорее всего он предполагает, что всё было по залёту, но от этого отнюдь не сладко. Внимание ему практически не уделяли, он перебивался сам по себе, отстраненно следя, как после каждого проигрыша, его отец ужирался палёной водкой на голом полу в гостиной. А потом, через пару лет от дешёвой бодяжной отравы, окочурился в джисоновой комнате от отказа печени. Не самое лучшее было зрелище пришедшему семнадцатилетнему подростку домой – после трёх суток его отсутствия, обнаружить уже остывшее тело старшего Хана у себя на заблёванной кровати. Парень скорую вызвал, только прогулявшись по городу несколько часов и приняв душ, ему до омерзения противна была увиденная туша. Он не проникся этой картиной, рано или поздно тот от такого должен был умереть – хотя, скорее всего, можно сказать сдохнуть собачьей смертью. Джисон готовился к этому четыре года, в затишье проверяя бессознательное нечто на вздымающуюся грудную клетку. Хан потратил практически все свои сбережения на похороны, отдавая почесть беспросветному пьянице в теле его бывшего отца – таковым его назвать затруднительно, тот не стоил и картонной коробки из-под обуви. Джисон и так пахал как лошадь, пытаясь обеспечить себе хотя бы питание и одежду, а потом начали приходить счета и отцовские долги с космическими числами. От воспоминаний становится тяжко в желудке, пальцы сжимаются, комкая белую бумагу. В тесной комнатушке душно и воняет сыростью – ни один освежитель не справляется с устранением, а деревянные окна забаррикадированы многолетними слоями скотча. Джисон разместился на полуторном футоне, который кое-как вмещался на полу. У стены расположился маленький продолговатый столик на коротких ножках, заваленный такими же письмами с сомнительных банков. Парень уверен, что все они подпольные и всё оформлялось за три секунды, куда входила лишь роспись. Про какое имущество идёт речь, он не имеет понятия, так как у него его попросту нет. Свой телефон, впервые купленный после трёх зарплат, он давным-давно заложил в ломбард, чтобы было хоть что-то внести на отсрочку. Последняя угроза вышибал имела малоприятный контекст: «Если в следующем месяце не будет хотя бы четверти, будешь расплачиваться натурой, думаю подходящую кандидатуру нам удастся найти, сможешь отработать за несколько месяцев». Второй же подтвердил, что и сам бы всадил Джисону по самое не хочу и заплатил бы кругленькую сумму. Напоследок они пожелали парню не поторапливаться с отдачей долга, и будут очень рады разделить с ним парочку ночей. Хан тогда был готов утопиться, но по близости не было водоёмов, ну, а ещё, ему как-никак хотелось жить, хоть и не верилось, что это когда-нибудь полноценно осуществится. Это же был хороший выход, лучший, как ему казалось, чем его бы расчленили и продали. Однако попалась бы ему женщина внушительных лет, любившая поразвлечься с молоденькими мальчиками, смириться получилось бы на ура. Или же мужик с брюхом блаженной жизни, западающего на невинных боев и желающего присунуть свой старческий кое-как эрегированный член, уже другое дело. И вот оно никак не исключено, судя по недавним фантазиям на счёт Джисона. Через месяц вышибалы не появились, и через два тоже, но регулярно приходят вот эти бумажки. И будь они для устрашения, Хан верит в каждый написанный визит, ибо знает, что с его заработком ему никогда не расплатиться. Но на этот раз он готов на большее, иль подставляться под кого-то, ему, знаете, желанием не горит. В этом затхлом городе, как говорилось, не найти нормальной работы, как и подработки, однако несмотря на это здесь водятся пара тройка богачей с крупными запасами. Туда же входят все владельцы мелких предпринимательств, но они не сравнятся с главной звездой этого захолустья. Старый дед, живущий на окраине, совсем не местная персона, его особняк был построен где-то около двух лет назад. Он ни с кем не идёт на контакт, но от его имени появляются все новые и новые застройки с масштабным финансированием. До недавнего времени супермаркет был чем-то сказочным, а теперь вот стоит почти в центре города, собирая явно немалую прибыль с горожан. Джисон и сам лично, естественно, не имеет представления как тот выглядит, хотя на территории владений удавалось побывать. В самые первые дни полного заселения, от представителя некоего Господина Ли было выдвинуто объявление, что нужен помощник садовнику, даже без глубоких познаний в этом деле – всему обучат. Хан тогда тоже проходил собеседование, в какой-то отделенной части от основного дома. Честно каким образом он его прошёл, было полной загадкой, ведь садовник выглядел довольно требовательным и мало доброжелательным, каким на самом деле и оказался. Молодого парня он гонял как неосмысленного, тот и был таким, ибо в садоводстве не разбирался, однако с его промахами никто не выгонял. Зачастую ему поручали покосить газон или разобраться в кладовой с инструментами, высадкой и пересадкой он не занимался, стричь кусты он неумелый, полив даже не доверяли, так как нужна особая температура. Зачем его там держали он без понятия, но платили без изъятия за неумелость. Что, конечно, всё шло на погашения долга, и что, конечно, этого не хватало. И сколько бы Джисон там проработал, в самом доме ему побывать не удавалось, однако обычный замок на входной двери был примечен. Он осведомлен, что дед не держит охрану, даже собак на его территории не водится. Дед беспечно живёт, сколько Хан помнит, ранее никто не пытался его ограбить. Единственное препятствие, преграждающее путь – это четырехметровый кирпичный забор, за которым виднеется лишь незначительная верхушка крыши. Но попасть за него Джисону предоставлена возможность каждый четверг и субботу. Вывод напрашивается сам: парень не хочет становиться подстилкой; помогать ему некому; дом, где по любому водится крупная сумма денег, без защиты, и, если не вынести их, есть на всякий случай полно ценных и дорогих вещей. Нечестным трудом Джисон иногда промышлял, однако это были меленькие делишки: жвачка или шоколадка с кассы, металлолом по дворам, максимум он когда-то украл кошелек. Но кто не рискует, тот не живёт. А Хан хочет, очень хочет, ему всего девятнадцать. Просто нужно остаться до темноты на участке особняка. Садовник его никогда не выпроваживает, кидая лишь вечную фразу: «свободен». Переодевается в кладовой с инструментами, углублённой в красивый сад, где она скрывается за столбами деревьев. В том зелёном раю протоптана единственная дорожка, ведущая на выход к массивным воротам. Выйти он может свободно, если заходить его должны впустить. По периметру нет ни одной камеры, и всё, что оповещает об уходе Джисона – громкий звон электронного замка, фиксирующего движения на определённой дистанции, поэтому, как и во сколько он покидает территорию регистрируется. Но Хан отпечатывает свои кроссовки на напольном датчике, и прошмыгивает назад в стриженые кусты под кирпичным забором. Парень в черном одеянии, в кармане балаклава и прохладная основа травмата. Сердце колотится похлеще старой стиральной машинки в общежитии. О чем он думал, когда решался на такое, а тем более покупал в магазине сувениров, зажигалку в виде пистолета? Что его жепка и моральное состояние стоят этого. Хотя, если его посадят, он лишится всего одним махом. Сумерки настают после трёх часов ожидания, ноги изрядно так затекли, а боялся он не то, что пошевелиться, дышать на мелкие листики куста, дабы те не зашевелились и не выдали его ненароком. Джисону убийственно хотелось сбежать отсюда поскорее, он уже был готов подняться и линять со всех ног, забив на всё. Как-нибудь выкрутится. Раз нет, всё-таки где-нибудь утопится. Он уже хотел бежать в сторону деревьев, расположенных почти вплотную к кирпичной стене. Знатным скалолазом его не назовешь, но в этом был его план, дабы незаметно выбраться после выполнения своей миссии. Фонари по всему периметру озаряются ярким светом, застилая неожиданностью джисоновы глаза, и парень сконфуженно прилипает назад к насиженному месту. Через несколько секунд ворота автоматически с шумом расходятся по разным сторонам, впуская череду чёрных машин: два внедорожника впереди и два сзади, в середине устроилась иномарка. Видимо, хозяин вернулся, Джисон же думал, что тот всегда находится дома, и просто не выходит, а тут оказывается он пропадает днями. Из машин выходят целая орава охранников в чёрных костюмах. Черт, если Джисон сейчас попытается сбежать и его заприметят – ему пиздец, ведь у тех точно что-то покруче игрушечного оружия. А ещё у него теперь есть все шансы пробраться в дом, пока там кто-то есть, будет не так сложно заглушить создаваемый шум. Ну в любом случае ему рисковать жопой, почему бы и нет, дом большой разминуться будет легко. Парень несколько минут следит, как в окнах особняка по очереди появляются и исчезают силуэты, останавливаясь в одной из комнат. Хан пробирается всё ближе к заднему входу, к которому по-прежнему не представлена охрана, а стеклянные вставки по краям дверей позволяют убедиться, что и внутри их тоже нет. Ручка поддается тихо и без усилий, а там по ту сторону пустота и яркость интерьера. Тупо было идти на такое, но он единственный, даже запасного нет. Вообще, все джисоновы действия в этом были тупыми. Назад путь уже не лежит, не ну а чё. Мелкие шаги прокрадываются в непонятном направлении, предположительно хотелось бы найти что-нибудь ценное и без загадок-паролей. Что там богачи коллекционируют: алкоголь, картины, часы? Последнее было бы не плохо, всё равно имущество принимается, а коллекторам то какое дело чьи и откуда, главное прибыль. Короткими поползновениями, Джисон оказывается на кухне, можно было бы обшарить на наличие каких-то там серебряных ложек, но скрываться с ними будет сложновато, а уж бежать в случае чего вообще крах. Но вот куда идти дальше? Особняк, мать его, трёхэтажный, а как ебучий замок, из кухни вон двери четыре и все закрыты. Ему однозначно нужно на верхние этажи, если Джисон достаточно насмотрелся фильмов, в основном спальни и кабинеты владельцев именно там, как и драгоценности. Хан втихую прислушивается к каждой из них, нигде не виднеется просвет в нижней щели, и он просто наугад открывает. Здравствуй, полнейшая тьма, и арка в конце, видимо, коридора. Катакомбы какие-то, ей богу, главное, чтобы на полу ничего не было, ну, уж, если не рисковать, юноша прощупывает почву своей дороги к неизвестному. А она его выводит к деревянной лестнице на второй этаж, вот то, что нужно. «Половицы, помогите и не скрепите», — мысленно взмолился Джисон, ступая на первую. В нем играет целый рой пчёл, неумело и неприятную мелодию, что бьют кровью по ушам. Или это его адреналин пробивает ему вены, что же он делает. Уже просто за проникновение на него статью могут повесить. «В тюрьме хотя бы кормят и ответственности никакой, не так и плохо», — с придыханием в скрипучем звуке, он надеется на худшее. Второй этаж встречает его той же непроглядностью, а отдалённо виднеется свет из ещё одной арки, только на этот раз больше вдвое. Джисон чувствует, что именно там остановились все бугаи, но голосов никаких. Туда он не пойдет, не-а, ни в коем разе, любопытство увидеть, как же всё же выглядит этот Господин Ли, не сыграет с ним такую злую шутку. Выше, требуется подняться выше. А парень почему-то шагает вперёд. Чуть-чуть, он мельком, нужно же узнать, у кого он хоть ворует. В каких целях? Так надо, мы помним, ему терять нечего, может, хоть пристрелят по-быстрому, ну, тогда и сожалений и сомнений не будет. Джисон лишь каплю высовывает голову из-за косяка, откуда открывается вид, где все к нему стоят спиной переговариваясь с мужчиной лет тридцати, на нём идеально сидит черный костюм, обхватывающий мускулистое тело, а волосы в искусственном свете поблёскивают синевой. В силу своих возможностей, Хан всматривается лучше, понимая, что это никак не старый дедок, возможно, внук? Подобного парень никогда не слышал, хотя и о Господине Ли никто толком не знал. В глаза бросается жёлтый конверт, передаваемый одним из «черных». Мужчина забирает его с собой, присаживаясь на диван, и высыпает из него какие-то пакетики на лакированное покрытие столика. Его нога по важному закинута на другую, а в воздухе тот пристально рассматривает белое содержимое, облокотившись на спинку дивана. Что же насмотрелись и хватит, тут намечались совсем другие цели. Но Джисон не в состоянии оторваться, тем более, когда мужчина собирает всё обратно, и набирает что-то под столом, после чего крышка с писком автоматически отодвигается. Юноша не видит полного содержимого, но оттуда достаются две внушительные пачки денег. Балаклава и так мешает дышать, а тут приходится практически захлебнуться. В одной стопке сумма может дойти до четверти долга Хана, ему бы было достаточно пяти, ещё на года для проживания хватит. Мужчина с ровной осанкой, повернут точёным профилем к Джисону, передавая деньги человеку напротив. — Меня вполне устраивает, буду ждать остальное, — мелодичность тянется с чеширской улыбкой. — Хотелось бы обзавестись надёжными партнёрами. Тот в свою очередь проводит пальцем по купюрам, отходит на пару шагов, произносит что-то невнятное для слуха Хана, и покидает комнату через противоположный выход, а за ним следуют и все остальные. Видимо, охрана вся принадлежала человеку в черном и больше никого не осталось. Лишь один остаётся на своём прежнем месте, вновь перебирая порошковую консистенцию в пакетиках. Джисон выжидает ещё минут семь, на возможность чьего-то возвращения. Стол до сих пор открыт, это шанс, прям сейчас, пока мужчина отвлечённо раскладывает там что-то. — Руки вверх, глаза в пол, — Хан немного меняет интонацию своего голоса, дабы выглядеть грубее. В его руках игрушка, наставленная четко в лоб мужчине, не выражающего никаких эмоций. Его лицо холодное, непроницаемое и божественно красиво. Тот медленно и послушно выполняет приказ, поднимая ладони, только смотрит он бесстрашно в дырки балаклавы, и уж там блюдца больше похожи на перепуганные, чем напротив. Теперь всё доступно для взора Джисона – это несколько ячеек, забитых под самый верх, пачками из пятидесятитысячных купюр, такими же желтыми конвертами, как он видел ранее, и виднеющимися лишь белыми крышками от фармацевтических баночек. — Я не хочу этого. Но одно не верное, и я тебя прикончу. Мне нужны двести миллионов вон. Не спеша, — он указывает пистолетом на стол и кидает вперёд небольшой черный мешок. Мужчина аккуратно продвигается на край дивана, не отводя взгляда от Хана, и на ощупь выкладывает пачки денег на поверхность. Джисон впитывает каждое уверенное движение и неотрывные зрачки от него. Он не успевает уловить мимолетную ухмылку на сухих устах, когда прослеживает за ленивым поворотом чужой головы в сторону ещё одних дверей. Хан в предвкушении, что кто-то вот-вот ворвётся, но сбоку слышится щелчок снятие с предохранителя. Теперь уже парень становится под прицелом, только на сей раз настоящего пистолета, вряд ли можно сомневаться в его поддельности. У Джисона дрожь с переходом на игрушку в своей ладони, пальцы едва ли не роняют её. Лёгкая походка приближает мужчину к Хану, метал поблескивает не лишь в его руке, но отражается в кошачьих глазах. А юноша не смелится пятиться назад, ощущая немой приказ. Зря, он всё это устроил, зря, поверил, что удастся, как же зря, не отлипать от грациозных движений крепкого тела. — Маленький, бесстыдный воришка, — приторно сладко лепечет мужчина, поддевая конец балаклавы, под которой виднеется дернувшийся кадык. Холодная основа касается чувствительной и горячей шеи. — Не стыдно? Джисону приходится смотреть немного выше, так как мужчина имеет преимущество в росте. Он беспощадность чувствует кожей, стоит глазам напротив пройтись по оголенным участкам, открывающиеся из-за ворота черной толстовки под натиском дула. Старший окончательно срывает ненужную ткань с лица, раскрывая персону, пробравшуюся в дом. Хана волосы всполошились торчком, и мужчина приглаживает их пальцами, продолжая свою дорожку с концов прядей за покрасневшее ухо. Но те слишком коротки, дабы остаться в задуманном положении. —Джисони, вот так вот нагло заявиться, чтобы обокрасть человека, давшего тебе работу, — между ними становится все меньше пространства, а горячий шепот обжигает раковину. От мужчины улавливаются нотки мускуса, что неописуемо притягивает в ответ. Тёплые подушечки поднимают напряжённый подбородок к себе, напрямую заволакивая странными воронками синего пламени. Работу? Хан работал на него? Перед ним чертов Господин Ли? Почему он не предал этому значения сразу? Хотя, что это меняет, его всё равно прикончат. Почему они так близко, или это какая-то изощрённая игра, перед тем как всадить пулю в неразумную черепушку? — Давай же, я хочу услышать причину твоего решения, прийти на верную смерть, — рука протяжно спускается по предплечью Джисона, обволакивая его ладонь и выплетает из неё игрушку. Старший уверенно отворачивается спиной к парню, будто точно знает, что тот не приложит его чем-нибудь, возвращаясь на своё прежнее место, раскидисто расставляя ноги. Он кладёт возле себя своё оружие, и придирчиво осматривает ханово, тихий «хмык» следует после того, как дуло направляется вперёд, и мужчина спускает курок. Джисон знал, что это обычная зажигалка, но всё равно отшатнулся, когда из отверстия вылетел оранжевый огонёк. — Ты решил подкуривать деньги? — насмешливый тон не играет со спокойным лицом. Господин Ли наклоняется корпусом, локти размещены на крепких бёдрах, а указательным пальцем он в воздухе ведёт в призывном жесте. — Подойди ближе. Я не кусаюсь, а вот ротвейлеров выпускают на ночь, бедные ёжики, распотрошённые по моему участку. Мужчина с натяжкой вздыхает, выжидающе осматривая Джисона. Хан не в силах не повиноваться, его ноги сами ступают по натянутой леске, держащей его равновесие в чужих глазах. И если он их отведёт, рухнет в бассейн полный гвоздей, одно понятно – смерть. — Присядь, — мягкая тень улыбки скользит на стальном лице, а радужки указывают место Джисона – на полу, у ног. Хан непонимающе продолжает стоять. — На колени, мальчик мой. Честно эти колени сами по себе подгибаются, и невозможно сохранять их в разогнутом состоянии. Юноша медленно опускается под напористым взглядом, и, кажется, он обгладывает до самых костей, слизывая слой за слоем. — Умница, — Господин Ли немного поддаётся вперёд, оглаживая висок парня костяшками, Хан как может отлынивает от прикосновения. — А теперь раздевайся. Джисон ошпаренный словами отскакивает от руки мужчины, однако подняться у него не удаётся. Он не в том положении провернуть такое, когда под пальцами уже вместо его горячей кожи серебристый металл. Хан крошится от этого приказа, внутренности разъедает болью и страхом. Большие блюдца вместо глаз бегают заведённой юлой по непробиваемой физиономии напротив. — Джисон, тебе же нужно погасить долг, — мужчина дожидается реакции, но той не следует, поэтому он продолжает: – сто пятьдесят миллионов вон не так уж и просто собрать, тем более с твоей то зарплатой. — Как Вы.. — Я должен знать, кого принимаю к себе. Знаешь, сколько зарабатывают садовники? — снова леденящее дуло тянется к подбородку юноши, приподнимая вверх, давая владельцу оценивающе упиться тяжёлым глотком воздуха. Джисон же понимает, что долго молчать ему не позволительно, однако и говорить у него не выходит. Отрицательный кивок идёт в ответ, этого пока достаточно. — Около шести ста тысяч, мистеру Гуо я откладываю девятьсот, он всё же добросовестный мужчина, а что должен получать его помощник? — мальчик пожимает плечами, мол «я не знаю». — Как же так? — Ли в удивление вскидывает брови ласточкой. До жути безумно составляя гримасу, Хану становится боязно, ведь ощущение, будто он выводит старшего из себя. — Хорошо. Предположительно в половину меньше. Скажи мне, Джисони, какую сумму ты получаешь? — Семьсот тысяч вон, — слюна вяжет язык и когтями дерет горло, впиваясь где-то на середине. Джисон и так думал, что зарплата довольно большая, но считал, что в таких особняках это допустимо и норма, как бы обязанностей много, просто ему их не доверяют, а платят полноценно. — А ты знаешь, какой срок дают за проникновение, грабёж и угрозу для жизни? Джисон мотает головой, а на глаза наворачиваются слёзы. Боже, чем он думал, о чём? Считал, раз попадётся, так достойно отбудет наказание, но он не хочет, не хочет такого исхода. И раздеваться перед кем-то он тоже не хочет, раз такого хотят, какие последствия понесёт. Наталкивает на одни мысли. Он же для того, дабы не подставляться под мерзкие чужие утехи, пошёл на немыслимое, а здесь всё идёт в колоссальные обороты. — Давай же, Джисон, я отдам тебе все эти деньги, — мужчина обводит в воздухе выложенную сумму, на гладкой глянцевой поверхности стола, и та, кажется, превышает нужную в двое. — если ты выполнишь парочку моих просьб. Первая – твоё тело в моём распоряжении на всю ночь, — Господин Ли замолкает, невесомо обволакивая лёгким ветерком тонкую шею. — А вторая? — едва уловимо сотрясаются покусанные губы Джисона в вопросе. — Я выскажу тебе её позже, — мужчина улавливает нервозность юноши, и как его суженные зрачки метаются в сомнениях. На пути им попадается и пистолет, и сейф, забитый явно чем-то запрещённым и таким же способом отмытым деньгам. — Закладки до конца своих дней я тебя делать не попрошу, а вот как ты умеешь закладывать за щеку – очень даже заманчивое зрелище. — Всего одна ночь? — парень прикрывает веки, углублённо дыша, где-то там переваривая своё решение. — Если тебе понравится, можем продлить сделку, — мужчина самодовольно улыбается, поправляя свою синеватую выбившуюся прядь из общей прически. — Есть какие-то гарантии? — Джисон обнадежено отклоняет голову в бок, дабы лучше лицезреть эмоции человека, заслепляемого искусственным светом люстры. Он до этого не замечал, как болят яблоки, напряжённые в разглядывании. — Хах, мне, кажется, ты не в том положении для такого, — лихой смешок пробирается в Джисоне мурашками. Мужчина словно играется с мышкой, которая кусается тупыми зубами, но он в любой момент в силах её прихлопнуть. — Я не люблю нарушение правил, лично поставленных мной. — И Вы хотите делать уж всё-всё? — юноша становится по-детски наивным и невообразимо чистым, похлопывая большими глазенками. Выуживая из мужчины неконтролируемое желание разложить его прямо на скрипучей коже дивана. Джисон рассудительно обдумывал то, что в принципе такому не подлежит. Однако в таком случае не всё так плохо. Юноша никогда не раздумывал, кто его на самом деле привлекает. Если углубится, последняя симпатия в нем волочилась где-то в лет тринадцать, к ним тогда пришел новый учитель физкультуры. Мальчику казалось, что молодой физрук вдохновляет юношеское сознание, а вдохновляло не только его, но и тело. Вынести тогда такое в ясное понимание он не мог, ибо стереотипы давили со всех сторон, и баннерами про счастливые «нормальные» семьи, поэтому от своего помутнения Джисон отказался. Суть того, что объект возжелания был своего пола. А сейчас перед ним красивый статный мужчина; его телосложение не похоже на брюхастого зажирайку с обвисшим всем, чем возможно и невозможно тоже; он предлагает всего одну ночь, за погашение пиздецки большого долга, с которым парень бы расплачивался четырнадцать лет, если бы дожил. И тут просто превыше всего стоит то, как Джисону хочется жить обычной жизнью, школу он окончил кое-как, в университет не поступил, хотя хотелось до бессонных ночей в слезах, а уехать из этого затхлого городка, оставив всё прошлое за спиной, подвластно сказке. А тут всего лишь расплатиться девственностью и начать новую жизнь. — Поверь, я сделаю чуточку больше чем всё, что предполагаешь. — А.. — Джисон запинается, это не особо важно, он уже согласен. — Говори, — Господин в торопливом жесте вращает ладонью. Хан знает на сколько глупо такое задавать, всё же правда не в его воле выбор, однако, чего уж терять. — А если мне не понравится? — Это вряд ли на меня подействует, но я не любитель кромсать до живого мяса. Сравнение вводит Джисона в ступор, но и вполне успокаивает – он выберется отсюда без ран, требующих латки, а там заживёт как на собаке. Раньше заживало, почему же на сей раз нет? — С чего я должен начать, — он помнит первоначальный приказ, а вдруг в планах что-то да изменилось. Но пальцы уже подцепили края толстовки, в готовности от неё избавиться. — Погоди, малыш, для начала скажи сколько у тебя было партнёров? — Ни одного, — Хан делает всё, дабы не ловить чеширскую ухмылку. Нет, ему не стыдно, он считает, нечего стыдиться, даже тогда, когда его ровесники уже перетрахали всё, что движется в пятнадцать. Просто неловко признаваться в этом взрослому мужчине. Хоть и по своей инициативе тот предлагает секс за деньги, Джисону кажется это странным. — А девушек? — юноше немного смешно, от того, что господин Ли не понимает запущенности ситуации, и хочет от него существенной отдачи в том, чего Джисон толком не соображает. — Нет, — мальчик слегка ёрзает – в пятках уже отдает покалыванием. — Моя ты чистая сладость, придвинься ко мне, — Джисона ведёт от прозвищ, одаривающих его жжением внизу живота, оно приятное, не вызывает отвращения. Он исполняет просьбу, придвигаясь практически вплотную, его плечи едва ли не задевают чужие колени, обтянутые тканью классических брюк. — Дай мне руку. Парень самовольно и с предвкушением тянется навстречу к шероховатой ладони, вкладывая в неё свою. Мужчина же медленно пробирается по внутренней стороне, обхватывает узкое запястье, пробираясь вместе с ним по своему бедру, шумно вздыхая. Изящные пальчики теперь покоятся на приподнятой ширинке, налившийся бугорок возбуждения, однако недостаточно твердый для дискомфортного натяжения. — Помоги мне, сладость, — плотность растёт с джисоновым дыханием, он не может поверить в то, что сейчас происходит. И как горячая плоть отдается через слой; как самому хочется её сжать, и услышать ещё одно тяжёлое опустошение лёгких, зная, что всему виной он сам; как в его спортивных штанах жар распространяется будоражащим чувством. Джисон не хотел к устрашающим старикашкам в постель, не хотел исполнять грязную работу, не хотел расплачиваться телом, но сейчас он со всей отдачи желает прильнуть к внушающему силу мужчине, желает исполнить его приказы, желает удовлетворить всем собой. — Мне обращаться к Вам «господин»? — делая первое движение вверх, больше похожий на мазок, пристально рассматривая воздействие на такое. Старший с прищуром резко откидывается на спинку дивана, принимая полулежащее положение, жадно облизывая пересохшие губы. Кончик языка застывает снаружи, с новым неуверенным выпадом Хана, когда пуговка выскальзывает из петельки, в след за ней разъезжается молния. — Думаю, моё имя лучше будет звучать твоим голосом, — вожделение срывается хрипом – мальчик с неким любопытством надавливает коротким ноготком на выпирающее белье. Джисон в осознании того, чего от него ждут, однако на нём неумелость топчется массивной подошвой. Он медлит уже не со страхом, в голове крутятся запыленные шестерёнки отсека «похоть», ведь хоть что-нибудь, возможно, да всплывёт. Но всё находящееся там – это дрочка утреннего стояка, так как со всеми подработками и загонами, до сексуальных фантазий и снятия напряжения в таком виде, было некогда. — А как Ваше имя? — его голос предельно тих, а глазки завораживающе зеркальны. То ли Джисон настолько невинен и смущён, или же искусно притворяется недоступным сапфиром. В любом случае этот маленький чертёнок сводит старшего до помутнения. — Можешь звать меня Минхо. — Разве это допустимо? До Ли понемногу доходит, как мальчишка тянет время, боязно избегая с каждым полуприкрытием век с раскидистыми ресницами больше твердеющую плоть. — Сладость, для тебя допустимо всё, — мужчина самостоятельно освобождает член, малость поблескивающий предэякулятом и слегка раскачивающийся, стягивая резинку трусов под мошонку. — Не стесняйся, прикоснись, посмотри, как ты влияешь на меня, — насмешливо тянется, ведь такое милое выражение напротив требуется продлить на подольше. Джисоновы большие глаза не перестают и на миг расширяться; к алым искусанным губам приливает больше цвета и сочности, что те вот-вот лопнут кровавым соком. Минхо не может определиться, он горит помочь этому свершится поскорее или хочет увидеть их контраст оттенка на своей головке, точно и то, и другое, желательно по очереди; надутые щёки, с приковывающим румянцем, в хмурости; худые фаланги замерли в несчастном миллиметре от соприкосновения с разгоряченной, саднящей коже. Ему как будто дали новое изобретение, и он в душе не ебет, чё с ним делать. Хотя почему «как будто»? — Возьми его в ладонь, — в его голосе сталь и главенство, старший намерен переложить же в свои руки контроль, иль ничего так и не начнётся. — Поиграйся, сделай то, что считаешь нужным. Мальчик удивительно откликается, переминая колени об пол. Беспрекословно следует инструкции, укладывая прохладу на ровный ствол, где паутинки вен ощущаются пульсацией. Он синхронизирует шумный втяг воздуха с Минхо, возвращая его на влажную головку. И с задержкой дыхания на пробу проводит острым розовым кончиком языка, собирая чужую влагу и оставляя свою, не отводя оленьего взгляда, трепеща невинностью. Ли, властно возвышаясь над нетронутой особью, борется, дабы не вцепиться до надрывного скулежа, блядски невероятных лепешек, где между ними слышится причмок. У Джисона это получается невольно, когда на рецепторах растворяется солоноватая жидкость, и он ещё несколько раз водит по ребристому нёбу, окончательно распробовая вкус. Это необычно, что горьковатую соль с ноткой сладости, подумывает собрать снова. Две горячие поверхности соприкасаются в плотную, зачерпывая вязкие выделения. Пальцы старшего зачесывают волнистую челку юноши, наслаждаясь их мягкостью, подушечками слегка массируя затылок, подталкивая ближе. Хан удобнее умащивается, придерживая массивный член, едва смыкая кольцом ладони. У него выходит мимолётный липкий поцелуй, перед тем как погрузить небольшую длину крупной головки. — Не останавливайся, продолжай, активнее работай языком. Темнота самостоятельно пеленает глаза, составляя в ней резкое насаживание мальца, хотя бы на половину. Джисон выполняет, полностью проталкивая в рот верхнюю часть, и с непривычки царапая передними зубами. Старший ругать не собирается – не столь смертельно, приносит более острого наслаждения, юноша особенно старается. Минхо мучительнее пережимает горло своему зверю, дабы тот не вцепился в копну волос. Сделает больно – спугнет, косой страх его так сильно не возбуждает, как скромная податливость. Что может быть лучше, чем осквернить её? У Хана закатываются глаза от облегчения передышки, стоит запустить конец за щеку, а ладонью помогает у основания, продолжая свои усердия и не останавливаясь. Он не ожидал, однако ему нравится, нравится заставлять мужчину с надменным взглядом приподнимать бедра, дабы углубиться. Минхо видит доли раскрепощения и блеск в зрачках на свои телесные ответы. Гладкая поверхность правда неповторимо стимулирует уретру, что грудное мычание всё же идёт само по себе, тем более, если надавить на плотность с внешней стороны лица. — Замечательный мальчик, — губы сжимаются в плотную полоску, когда член выпускают, заинтересовано исследуя щель, истекающую мутной жидкостью. Всё внимание Джисона именно на этом занятии, слизывая новые выступившие капли, и он лишь незаметно вслушивается в сбитое дыхание над ним, юноша просто следует своему интересу задаваясь вопросом: «а что, если я сделаю так?», и ни единой, дабы остановиться. — Сладость моя, — Ли прерывает его смачное причмокивание, останавливая его огненные уста, те с напором большого пальца размыкаются, и подушечка проходится по нижнему ряду зубов, выволакивая слизкий язычок наружу. — держи ротик широко открытым и расслабь горло, зубки, желательно, побереги. Мальчик остаётся с вытянутой буквой «О» на лице, рассматривая напряжённый ствол перед носом, тот, кажется, стал наливистее. Широкая ладонь направляет за затылок, не в состоянии выдерживать сопение на влажную кожу, постепенно насаживая длину в теплую обитель. Минхо пробирается до конца, наслаждаясь тихими захлебываниями, разносящие щекочущую вибрацию. Знатный смоляной пучок натягивает корни, помогая вдалбливаться в податливое нутро. Джисоновы руки впиваются в крепкие бедра, силясь сдержать рвотный рефлекс, челюсть занемела, пока его насаживают до упора носом в лобок, касаясь крупной головкой узких стенок. Мужчина злобно шипит, резче управляя чужой головой, и не может обуздать хотение разлить свою сперму, блять, по этим округлым щекам, втягивающемися вокруг члена. Однако этого недостаточно, недостаточно того трения, которое удаётся получать с соприкосновением, непременно божественного, но неумелого ротика. Томление слишком долго держало Ли в своих лапах, он теперь на встречу поддаётся бедрами, ему никак не удается уравнять движения, и выходит как-то смазано, но куда лучше под всхлипы, пытающиеся уловить темп и воздух. Мужчина чувствует жжение на своих ляжках, от того, как мальчишка раздирает кожу под брюками. Кайф увеличивает скорость, жёстче, короткими толчками приближая разрядку, не обращаясь к чертыханью младшего. Гортанный стон сопровождается звонким скулежом от Джисона, стоило старшему до рваного звука откинуть голову в своей руке назад, выплескивая из освободившегося члена сперму на румяные щёки, задевая пылающие распахнутые губы и просачиваясь между ними. Юноша еле дышит, не зная, куда себя пристроить, в его ладонях скомкана черная ткань, кашель чешет болезненно ноющее горло, а по лицу к подбородку стекает липкость. — Тс-с, прелесть, — он кладет ладонь на джисонову скулу, почти ласково утирая с уголков глаз образовавшиеся слёзки. А потом сползает ниже, куда тоже попало, поддевая немного белесой жидкости и укладывая два пальца на язык, устно приказывая обсосать. Джисон практически не может держать рот открытым, устало прильнув к опоре в виде колен старшего, в успокоении втягивая запах мускуса. Ему крышесносно понравилось: этот человек, ощущать себя безвольным в сильных руках, его боль граничит с наслаждением, хочется большего. Собственное возбуждение остервенело жмётся в боксерах, истекая смазкой и желанием, дабы к нему прикоснулись. Хан чуть не кончил, в попытках отстраниться от тяжёлого давления мужчины. Он кое-как елозит и играется с фалангами, жмурясь, когда старший откуда-то достает белый платок, вытирая свои пальцы и его лицо, после откидывая на столик. — Прекрасная сладость, иди сюда, — Минхо очерчивает дорожку по расслабленной челюсти, откидываясь на кожаную спинку, и в приглашающем жесте хлопает себя по громоздким ляжкам. Мальчик уже ощутил их твердость, что интерес играет на затворках и в паху, как бы об них потереться. Джисон приподнимается, ноги практически рухнули обратно от долгого пережатия циркуляции, но его подтягивают под руки, словно маленькое дитя. И не сказать, что мальчик хрупок в телосложении, у него довольно таки крепкая верхняя часть тела – работы вынудили немного подкачать мышцы для лучшей выносливости, – а вот ноги несмотря на свою жилистость остаются смычками. Хан оказывается на чужих коленях, боком к торсу мужчины, упираясь пятками в поверхность дивана. Он ярче чувствует бугорок, из-за чего плотнее сводит коленки. — Всё хорошо, — горячий шепот познаёт границы у джисонового уха, разгоняя волну мурашек по телу. Растирающие движения проходятся поочередно по онемевших голенях, ускоряя кровообращения, и неприятные колики бегут иголками под кожей. — Ты отлично постарался. Ладонь блуждает по ткани спортивок, прокрадываясь между коленных чашечек и разводя их в стороны. Джисон заходится неподвластной дрожью от непримечательных и слегка уловимых ласк – его ещё так никто не касался. Мужчина входит в раж, утаскивая за собой наивного мальчика. Он выкладывает себе извилистую дорожку по внутренней стороне бедра к нуждающемуся паху, щекочет опаляющим дыханием загорелую шею, которую норовят прикрыть, поджимая плечи. У Минхо тянется удовлетворённый оскал, стоит коснуться своими шероховатыми губами так тщательно оберегаемый участочек, дабы услышать тяжёлый вздох. А лёгкий укус, с нажимом на чужую выпуклость, сопровождается более отчаянным стоном. Массаж икр расходится на всю доступную поверхность, поглаживания пробираются под мешковатую толстовку, вгоняя пружины в подтянутый живот. На ощупь вырисовывается масляная картина с точёными мазками, отображающих занимательные изгибы. Выемка спины, уходящая прямым путем меж выделяющихся мясистых лопаток, они отлично перекатываются в сопровождении короткого царапанья. Бархатный покров – услада для нервных окончаний. Ноготки Минхо поддевает края мешающей одежды, Джисон делает всё, дабы её побыстрее стянули через верх. Минхо тлеет, голодно пожирая открывшуюся песочную кожу, а мальчик разжигается огнем от этих искр. — Вот так вот, замечательно, — старший усаживает парня в первоначально задуманное положение, расставляя колени по бокам от себя. Джисон потерянно бегает глазами, непривыкший к такой близости, что со сбившимся дыханием грудью упирается в более широкую напротив. Джисон не мог усидеть на месте, пах прилегал к бедру старшего, каменные мышцы манили почувствовать их во всей красе. Ему помогают в этом деле. Пальцы запускаются под кромку штанов, направляют и мнут такие долгожеланные ягодицы, что нежный покров буквально чуть не трещит, мальчик шумно выдыхает. Ли ведёт как от добротных глотков элитного алкоголя. Что же это он, тридцати двухлетний, самодостаточный мужчина, сейчас не в силах оторваться от девятнадцатилетнего пацаненка, с упругим задом? О да, это первое, что бросилось в обтягивающих джинсах, как только Ли впервые смог лицезреть сплошное заебаное существо, на экране монитора от камер приемных для собеседований будущих сотрудников. Рот Джисона приоткрыт, оттуда вылетают умопомрачительные стоны, просмаковать их сладкий сок у старшего выведено красной приглашающей вывеской. Ему не терпится вкусить этот манящий вишневый десерт, он сам обглодает до косточки, не оставив пространства для частого покусывания. Растерзание – точное название происходящему. Минхо вгрызается в совершенные губы, опухшие без его вмешательства, но он поможет им налиться лишь гуще. Джисон пугается, с намерением отстраниться, но потом старается поспеть не менее дико, однако впору неумелости, даёт себя душить – у него настойчиво отнимают кислород. Языки повторяют телодвижения мальчишки, становятся совершенно бесконтрольными, остервенелыми и мокрыми. Уста не могут найти единый ритм, как и джисоново сердце через раз отбивает в грудь напротив. Они вдалбливают слюну друг другу, смешивает вязкую консистенцию, кажется, та превращается в воздушную пену от интенсивности. Но Минхо его тормозит. — Нет, нет, милый, ты не получишь чего так жаждешь. — Почему? — Джисон жалостливо хнычет, делая небольшие поползновения пахом вперёд. Он практически на грани, не хватает всего чуть-чуть, однако его прижимают окончательно, и ни на миллиметр не сдвинешься. Кулаки мнут хлопок рубашки на чужом закрытом теле, и от этого становится в разы обиднее. — Вы же получили. — Но ты слушаешься меня, — Минхо сбито касается мягких губ своими словами, его забавляет детская возмущённость, поэтому он снисходительно реагирует на эдакий каприз. Оголяет верхний ряд зубов одной стороны, сопровождая звонким хлопком по округлой ягодице. — А теперь поднимайся. — Что? — брови взлетают до линии роста волос. В смысле, как так, неужели его вот просто оставят с болезненной проблемой? — Слезай, говорю, — добавляет строгости и наглядно убирает руки от чужого зада, едва сдерживаясь не улыбнуться – видеть эту возмущенную моську, словно мальчишка сейчас разрыдается, хотя, возможно, и да, насколько он чувствителен, есть местечко «бо-бо». Джисон послушно соскальзывает с колен, недовольно морщась от гудящего чувства в паху, он кое-как стоит, дабы не сжать ноги и подарить, может, какое-то облегчение. — Иди за мной, — Минхо не дожидается, застёгивает свои брюки и уходит к дальней двери из комнаты, а Хан уверен, что над ним издеваются какое «иди», какое, мать вашу. Но он следует, и, кажется, с каждым шагом он на пределе обкончать себе трусы. Вновь темный коридор, лишь в этот раз с сопровождающим, чьи очертания плеч еле выделяются. Пустые стены создают впечатление, будто на одном месте, вот мучительное трение напоминает про движение. Его заводят в более светлую комнату, и яркость её заканчивается на исходящих из окон лунных лучей. Однако Минхо не останавливается, проходя глубже, он ни разу не оглянулся – знает, убеждаться ему не требуется. Новые двери, Джисона пропускают первым, а после белая вспышка бьёт в глаза – единственное, что такого цвета в этом помещении. Ванная выполненная идентично до мелочей в чёрном тоне, и почему-то от атмосферы трясутся поджилки, слишком завораживает идеальность, как и хозяин, когда парень поворачивается. На него смотрят выжидающе, оперившись о косяк, сложенные предплечья покоятся чуть ниже груди, что так прекрасно обтягивается. Джисон чертовски уже хочет её стянуть, увидеть эти завитки вены, уходящие от внешней стороны ладони под манжеты, узнать скрытый оттенок кожи, потрогать эти бицепсы. Получается, что Хан практически в центре, с обнаженным торсом, тугим возбуждением, а его жадно пожирают, и ничего не предпринимают. Но велят: — Снимай низ и под душ. Джисон без слов и комментариев выполняет – понимает, что ему и вправду нужно обмыться, так как после работы в саду грязный и вспотевший. Мокрое белье спадает до щиколоток, член освобождённо дёргается. Слетает облегченный выдох, пальцы тянутся к изнывающей головке, чересчур красной и блестящей. Он не может уже терпеть, слишком неприятно, слишком желанно, слишком долго тот в неволе. — Не трогай себя, — будто шлепком по ладони, и мальчик отдергивает. — Ты моешься, но не прикасаешься к себе. Старший давится слюной, когда к нему поворачиваются задом, покорно направляясь к душевой кабинке. Подтянутые, гладкие, совершенной формы, а дальше переливаются в стройные бедра, их бы очертить, да не руками, и осквернить, да всеми способами. — Мне закрывать? — затемнённое матовое стекло отгородило бы его от постороннего внимания, всё ещё находящегося здесь мужчины. И ведь не зря он до сих пор здесь. Раздеться при незнакомце ещё сойдёт для его морального состояния, но вот устроить представление из принятия водных процедур. — Нет, я буду наблюдать, — а Минхо не против поглядеть развернувшейся удачи. — Пользуйся чем угодно. Шум воды заполняет пространство, а сама жидкость приглаживает отросшие волосы ко лбу. Джисон максимально старается игнорировать свой половой орган, протирая сначала просто руками тело. Глаза зажмурены на каждое движение, концентрация должна быть на чем-то далёком, но Минхо не далеко, всего в нескольких метрах и его образ совсем не помогает прекращению циркуляции крови. Дабы ни к члену, ни к мозгу, ни к сердцу. Гель с запахом мускуса добротно растекается и пенится, и так старший кажется вновь близко, ощущается в каждой поре. От этого наслаждения звенит стон, пугающий парня, и он хочет увидеть чужую реакцию, но мужчины нет на месте. А говорил, будет наблюдать, и для чего тогда сдерживаться. Но Джисон исполнительный мальчик, ведь мало ли чем там увлекается Минхо и сделает в качестве наказания. Обходит интимный участок, намыливает ляжки, проходится по ягодицам и между ними. И словно он раньше этого не понимал, приходит осознание, что сегодня трахнут, в его зад засунут член, не размером с биту, однако и не палец, который совсем туго оказывает давление на анус. Приходится только верить, что к нему отнесутся с поблажкой и никакого жёсткого садо-мазо в голове не присутствует. Жгучее чувство разносится по левой половинке – его ущипнули. — Я говорил, чтобы ты не трогал себя. Минхо в черном шёлковом халате на нагое тело, и от него разит спиртным, которым он дышит в линию челюсти Джисону. Парень замирает со всеми жизненно важными процессами, руки старшего носятся по бокам, бёдрам, восхитительным округлостям, не ведая, за что зацепиться. — Обмой пену, — Ли тянет мочку в зубах, прислушиваясь к немому вздоху, застрявшему в груди. Не плотная ткань на нём впитала изрядное количество геля, и к черту бы её, но она нужна ему, небольшой карман тяжелит. Вода забирает с собой излишки мускусного ароматизатора, пыль сегодняшнего дня и силы джисоновых мышц. Старший не мешал, даже немного отошёл, пока водопад из душа не прекратился. — Я всё, — приглушённо сообщает мальчик, не решаясь обернуться – его накрывает лавина стыда и отчётливым щелчком за спиной. А после резко прижимают к влажной плитке, что с трудом успевает вытянуть ладони, дабы не встретить грудной клеткой. — Что Вы делаете? Джисон выбивается из-за неожиданной перемены в обращении, и как с силой ему надавливают на поясницу, выставляя в определенную позу. — Про что мечтал. — Что, нет, погодите, – он не готов к любому исходу, что бы там не задумал Минхо, Джисон ещё не настроился. «Ох, бля», — проносится в мыслях, когда Хан решает оглянуться, а старший с довольной ухмылкой опускается на колени и раздвигает его ягодицы. Но как бы там не было, не в его положении, и прохладная вязкая смесь касается сжатой дырочки. — Расслабься, — поцелуи проходятся по гладкому покрову и собирают прозрачные капельки, фаланга слизко растягивает вокруг себя, пока вторая рука чертит узоры на внутренней стороне бедра. Джисон морщится от дискомфорта, дрожит от странных ласк и кое-как втягивает носом требуемый кислород, ведь мозг отказывает по всем фронтам, а, может, дело не в этом элементе. Половинки мнут, посасывают, облизывают – как давно хотелось. Царапают зубами и впиваются клыками в плоть до чудного писка погибаемого. Минхо держит долго, пунктирный след заволочется скоро синевой, однако не отпускает, продолжая зализывать, словно готовится вырвать кусочек на память. Стенки отлично поддаются и могут принять второй палец. Смазки маловато, но добавлять лень, к черту сдалась та подготовка. Старший убирает руку от ложбинки, Джисон замерший не подавал ни звука со всеми махинациями, стараясь стойко держаться и не рухнуть, и даже бетонный стояк уже, якобы был не его. Его за таз тянут поудобнее на себя, а потом, сука, насаживают на язык. Острый кончик работает с вновь сжатыми мышцами, и стон рвется сам собой. Правда, зачем смазка, если есть слюна и аппетитная желанная попка. Минхо смакует вишнёвый лубрикант, удовлетворённо мычит проталкиваясь в горячее нутро, и нежно гладит шовчик под мошонкой. Выводит круги, под разными наклонами пытается углубиться, однако от него всё время отскакивают. Джисон наблюдает через плечо, не в способности контролировать движения, ладони перед собой образуют кулачки, и краска залила пухлые щёки, он почти не в сознании, как белок виднеется из-под трепещущих ресниц, но хрипло, буквально умоляюще щебечет: — Пожалуйста..— ему не дают договорить. Минхо похотливо смотрит в ответ, усерднее вылизывая и толкаясь, щекочет яички и рисует розовые полосы на песочных ляжках ногтями. Слюноотделение приходит в помощь, густая слюна стекает по подбородку, образует пошлые чмоки. Мальчика колотит под током, больше всхлипов, стонов льются из его горла, даря наслаждение ушам старшего. Язык сливается с горячей дырочкой, вбирая весь вкус и пуская вибрацию от довольного мычания. Стимуляции не доходит до истекающего члена, но Джисон начинает активнее ворочаться, учащенные вздохи эхом отзеркаливаются, он опадёт от удовольствия. Тело пылает каждым атомом, ещё немного – оно сгорит дотла. Прижимают сильнее широкой ладонью на втянутом животе, и лижут, лижут, будто не могут оторваться, будто вкуснейшее лакомство. А мужчина не может, уж больно ахуенно Джисон ощущается, уж больно мальчишка ахуенно вкусный. Невинный, слабый к ласкам, чистый и податливый. Слезы наворачиваются от перенасыщения эмоциями, экстаз совсем близко, вводит кончик в глубь сфинктера и присасывается губами. Соль брызгает из глаз, оргазм накрывает убийственным цунами, сперма в несколько этапов выплескивается из уретры, однако его продолжают ублажать. Джисон загнано рыскает зрачками, шкрябая пальцами по сырой плитке в попытке удержаться. — Остановитесь, — сипло с надеждой просит, ведь ноги, не вата – её ещё можно выстроить, – растекающаяся жидкость, но его не слушают, впервые прикасаясь к сверхчувствительному органу, и собирая остатки белесны. — Позови меня по имени, — старший поочерёдно прикасается губами к каждой половинке, не прекращая массировать головку. — Минхо, пожалуйста, остановитесь, — Джисон захлебывается собственными словами, рыдая от боли. У Ли растекается тепло в груди, как опьяняюще звучит его имя, произнесённое мальчишкой. — Сладость, ты божественен, — мужчина всё же поддаётся, не желая пока особо мучать, утирает рот наглым котом, до насыщенного ему ещё далеко, – поднимаясь. — Соберись и выходи, — четко чеканит, условно давая пять минут на передышку, и шлёпает несколько раз кожу, покрытую мурашками, что та пружинит. Он скрывается в проёме, прикрывая за собой, а Джисон кое-как остаётся нагревать воздух своим дыханием. Руки лихорадочно трясутся, ноги окончательно сгибаются, как у сломанной куклы с выбитым шарниром, юноша просто чувствует себя бесформенной игрушкой. Минхо, вроде, нужно ещё, однако хватит ли сил у самого Хана? На кону стоит жизнь подальше отсюда, бездолжная свобода, так как не собрать свои остатки, даже, если его обманут, умрёт он не девственником, хотя радостного в этом мало. Джисон смывает остатки спермы, промакивает лишнюю влагу с волос и тела, поднимает с пола вишневую смазку, отвлекаясь мыслями на прочтение этикетки. А всё равно думает, следует ли возвращаться нагишом? Комната в том же полумраке лунного свечения, где под высоким окном расположилась кровать с широкой тенью на краю. Минхо, как ранее на кожаном диване, важно сидит, откинувшись назад на руку и потягивает что-то из стакана. Младший находится всего в шаге, дабы рассмотреть голое искусство. В представлении было не так, в реальности намного, намного превосходнее: мышцы уменьшались черным цветом, бицепсы в совершенстве манили попасть зажатым, примкнув к красивой крепкой груди, рассевшись на плотных ляжках, где линиями выделялась жилистость. — Ложись, — звучит стойкой волной, что вбивает в пол, и передвигаться приходится в застывшем цементе, а глаза напротив, кажись, сверкают голодом. Шёлковая постель холодит лопатки, он выше подтягивается на локтях, выжидая пока старший делает очередной глоток содержимого стакана и, коленями проминая матрас, нависает сверху, припадая к многочисленным ранкам на губах. Младший шипит, они заходятся жжением по новой, так как их всё больше раздирают, смешивая мелкие вишневые бусины с алкоголем. Для Минхо – лучший в мире коктейль, и многолетний коллекционный виски не идёт в сравнение. — Умница, значит, на сухую действовать не будем, — Ли замечает лубрикант, что покоится рядом. Бабочки в опасности сковывает внутренности жгутом, ведь прилив желания не приходит, однако ладони, блуждающие по изгибам, хочется дальше, дольше, просить не останавливаться, сохранить горькое, влажное сплетение языков. Что-то в настрое мужчины меняется, пальцы неаккуратно впиваются в бока до молочных полос, зубы режут похлеще лезвия, спускаясь по шее, ключицам, неровно следят, формируя дорожки и вырывая отчаянные хрипы. Зацикливаются на твердых горошинках, сжимая до надрывного крика, глушат его, собирая последние нотки с блестящих подрагивающих лепестков, переворачивает на живот. Поясница прогибается под напором, зад вздымается вверх. Снова этот щелчок, аромат кислой вишни, скользкие фаланги сразу двух пальцев вгоняются разом, выбивая лёгкие в сильном кашле. Быстрые, резкие, беспощадные, натягивают стенки вокруг себя. Разрабатывают, и слишком не заморачиваются, добавляя третий. Джисон терпит, теряясь в дискомфорте, к нему не прислушиваются, не вникают в сдавленное удушье от сжатого предплечья во рту и непробиваемости носа. А после приходит облегчённое опустошение. Увы, продолжительно не длится, пока Джисон был расслаблен без подозрения, член проходит в податливое нутро наполовину. Вопль дерёт глотку, пытаясь слезть, но возвращают назад, ударяя ягодицами о тазовые косточки. У мужчины рвется цепь, с громким бряцаньем показывая волю действий, он уже не может уловить своё желание, не хочет продолжать морить себя без лакомого кусочка. — Тише, не сжимайся, — сквозь плотно прилегшие зубы, давление стенок болезненно окутывает. Успокоительно собирает испарину со спины и гладит напряжённые бёдра. Дрожь течёт по венам, Джисон заставляет себя подчиниться, или же есть вероятность, что его возьмут и до того, как самостоятельно вдоволь не раскроется. Минхо чувствует спад на свой орган и совершает первый толчок, второй, третий... Грудной стон щемится горлом, он практически выходит в умалишённом темпе, и врывается обратно. Мальчишка скулит, его кроет болью как сковывают талию, впиваясь под ребра пальцами. Хлопки тел впечатываются в стены, с отскоком лопая барабанные перепонки. В голове гул, хлюпанье там отпечаталось, не слышится собственное вытьё. Меняя угол проникновения, периодически попадают по простате, однако ничего не даёт, возбуждение приливает к паху – не к Джисону. Ему неприятно, не нравится, когда, отвернув лицом, словно псину, втрахивают в кровать последней шлюхой. Хотя, чем нет, он отдается за деньги. — Остановитесь, пожалуйста, Минхо, остановитесь. Но это больше не работает, Джисона грубо, грязно, без помилования натягивают, рвут под собой до нескончаемых потоков на скулах. — Пожалуйста, Минхо. «— А если мне не понравится? — Это вряд ли на меня подействует...» — на подкорке всплывает. И вправду, он не в том положении. Хлесткий удар по ягодице, пламенный след разгорается сильнее под натиском будущих синяков. Покрепче ухватывают ниже очертаний челюсти, подтягивая на себя, склеивая потную грудь и чужие лопатки. Вбивают ещё, ещё, ещё, до конечного потемнения. Его заполняют горячем семенем, вгрызаясь в однотонный покров, Джисон об этом уже не знает. Как и то, что его бережно обтирают, укладывают под боком, и ещё долго детально исследуют нежными прикосновениями, сцеловывая разводы на пухлых щеках. — Вторая – я хочу, тебя, сладость моя, себе навсегда, — последнее условие, перед вечной задолженностью свободой.