Преданность

Тот, кто преклоняет колено, не может стоять в одной позе вечность — Изувеченный Трибун прекрасно знал это, ощущая, как в предвкушении дрожит его соратник, возможно, друг, в некоторой степени — ученик. Полковник многое повидал на своём веку, пускай и давно был лишён зрения как такового, что, впрочем, лишь придавало ему мудрости и сил. Этот самоотверженный и преданный воин, что преклонился пред ним, по меркам любых историй был чрезмерно юн. Любой хоть сколько-то внимательный сказал бы Полковнику, чем кончится эта затея, но не просто так тот был ещё и глух — в этом тоже заключалась сила. В конце концов вовсе не обязательно прислушиваться к тому, что говорят злые языки, потому что говорят они слишком многое, а понимают — ничтожно малое. Изувеченный Трибун многое вкладывает в Златого Генерала, что так любит больших кошек и не менее опасные орудия. Расходятся они с миром, в каком-то смысле друзьями, потому что истории нужно разрастаться и развиваться, как и юному Генералу завоевывать новые земли, охраняя свои собственные. Полковник слишком стар и умудрён опытом, чтобы лезть с наставлениями или пытаться мешать. В конце концов, возможно, его рот тоже давно зарубцевался, и более он не ведал, что говорит. Слова есть оружие, зачастую куда более страшное и острое, чем самый искусный кинжал, вонзённый в пока что живое сердце. Златой Генерал действительно не хотел выступать против тех, кто предан его наставнику так же, как он сам. Но всё-таки он не был глух, а потому расслышал тайну предательства, что перевернула для него мир и разделила надвое. Меч разлетается на куда большее количество осколков, продолжающих и сотни лет спустя источать мощь и отчаяние единственного правильного решения ещё более правильной головоломки. В конце концов предают всегда друзья, а не враги, и не будь они близки с Полковником — это не стало бы предательством в принципе. Ненависть согревает опустошённую поступком душу, и распахивает ворота мир иной. Они процветают. Шрамы, оставленные близкими, всегда ценнее прочих. Изувеченный Трибун покрыт ими весь, и сам он по сути шрам на коже мироздания, зарубцевавшийся и не пропускающий вовнутрь ничего, что отчаянно жаждет туда попасть. Он слеп, глух и чертовски стар, но всё ещё до безобразия смертоносен. Его имена хитры настолько же, насколько вообще могут древние стратеги. Они не слушают, что кричат имена юные и дерзкие — знают, но не слышат. Предательство нельзя прощать хотя бы потому, что его себе не прощают предатели, а мятежная душа опасна вдвойне. Тот, кто предал раз, может предать ещё, войдя во вкус и доверие. Есть много вещей, которые можно разбить во славу великих свершений, и порой ради этого бились даже сердца, обливаясь при этом кровью. Львиный Кузнец достаточно смел и силён, чтобы давить червей, но всё-таки не подходит к Музею, что стережёт Полковник. И до сих пор любит больших и опасных кошек, что теперь во сто крат сильнее, чем при его некогда человеческой жизни. Заводные львы будут рычать, пока не закончится их завод, а заводить их можно снова и снова. Скаптодонты требуют меньше ласки. Монстры, некогда порождённые, чтобы сразить Полковника, так его и не достигают. Клыки ломаются о время, заключённое в бесчисленных шрамах. Без предательства завершилась бы война, а совражество двигает этот мир. Они жаждут убить друг друга, хоть на этом и закончится их история, в которой силы почти равны, но несравнимы. Спустя сотни итераций даже ненависть становится чем-то обыденным, но пламя ярости, подогретое позабытыми словами, всё ещё не угасает. Их мелкие стычки превращаются в масштабные войны, но те затихают, исчерпав себя, чтобы разгореться снова. Мир движется и растёт, он делается старше и мудрее, но не умнеет. Всё ещё льётся кровь, рычат заводные львы, а Полковник хранит молчание, уравновешивающее боевой клич. Они становятся всё сильнее, и это прекрасно. Когда-нибудь это станет началом очередного конца. Предавший раз предаст и снова, и тогда завершится их мир, но предательство — это когда вы близки и при этом друзья. Враги друг друга не предают.