Просто

Матвей сюда приехал, потому что ну… путевка по дешевке досталась. Как почти всем из этого лагеря. Да и последний год, дитятко же надо куда-то запихнуть, чтоб летом не кис и «не сидел в своем телефоне». Вот Матвей и тут. В лагере, в первом отряде, деревянном корпусе, третьей комнате (первая и вторая для девочек, а про четвертую он знать ничего не хочет, от неё исходит стремная аура). С двумя вожатыми. Ох, вожатые. Вожатый. Это оказывается так просто ― подружиться с ним. Словами сами слетают с языка, разговор крутиться, а на корках подсознание зарождается мысль, что смена будет интересной. Знал бы он, насколько интересной. С Ильданом Руслановичем общение приятное. Любая тема ― почти схожие взгляды, и так зарождается взаимопонимание. Ильдан высокий, с взъерошенными волосами, брекетами в зубах и веселящим Матвея чувством юмора. А ещё с гимном России на телефоне, с абсолютным неумением танцевать вожатские танцы, умением делать вид, будто завязывает шнурки полчаса во время как раз таки вожатский танцев, оптимизмом и крепкими ладонями, которыми он хлопает по плечу конкретного человека много раз. Это всё Матвей узнает, проводя с ним кучу времени. И ему нравится, отрицать не будет. Они с самого начала смены ходят вместе везде: куда-то с отрядом ― Матвей встает первым к вожатому, Ильдану нужно бутыли в кулере поменять? ― Матвей поможет, свалить ото всех? ― конечно, Матвей согласен, зачем Ильдан ещё спрашивает? Потому если нет и Матвея и Ильдана в корпусе, понятно, что оба где-то вместе зависают, тут и думать не нужно: два плюс два сложит даже Витек из четвертой комнаты. Хотя нет, с Витьком перегнули. С ним вообще история отдельная: с плакатом «давай поженимся», хвостом обезьяны и полным цирком. Не было вспышки, искры, бури. Был приятный ветерок, обволакивающий всё тело, и не он тебя подталкивает, а ты за ним тянешься. И спустя пару дней кажется, что так было всегда. Всегда ходили по лагерной тропинке, греясь под пробивающимися сквозь деревья лучами солнца и смеясь. С Ильданом просто. Матвей и сам простой. До зубов простой. Выше их уже светлые глаза, которые часто и надолго пересекаются с взглядом Ильдана, да челочка прикольная. Матвей всю смену носит желтую футболку и синие шорты. Казалось бы, причем тут Украина. Хотя, быть может, Украина тут, не в плохом смысле, ещё как причем, потому что по отряду ― по первой и второй комнате с девочками и ещё Ваней, простите, ― идет интересное словечко «майдан». А после светится фломастерами и ручками на руках хихикающих девочек. И Вани. Что этот «майдан» значит, и при чем тут Украина, Матвей вообще не понимает. Но, наверное, знает, кого из девчонок может попросить. У него по отряду связи есть. Но потом. И сейчас вообще не об этом, не об Украине, а то другой вожатый, будящий их армейскими песнями с утра, начнет толкать речь про Россию-матушку. Так вот, про простоту. Матвей простой. И Ильдан простой. Наверно, поэтому они и сошлись, и так зародилась их, кхм, крепкая мужская дружба. Поэтому они лениво валяются на кроватях в пятой, незаселенной комнате, и перекидываются простыми фразами. Ильдан через раз поворачивает к Матвею телефон, показываю глуповато-смешные сообщения в вожатском чате, с которых сам Ильдан хохочет, практически не переставая. А Матвей на это смотрит, смотрит, смотрит, смотрит и слушает, слушает, слушает, слушает и ещё немного, Ильдан, посмейся ещё. Как это глупо. ― Они всегда так? Ильдан на вопрос пожимает плечами и утыкается в телефон. Матвей утыкается в свой. Ничего интересного. Из интересного в этой комнате только Ильдан, которого он украдкой рассматривает. Волосы прической ёжика, милые веснушки, заразительная, даже несмотря на брекеты, улыбка. И карие глаза, словно… Тут бы красивое сравнение или метафору, но, увы, это не по части Матвея. А по части каких-нибудь любителей литературы или в этом роде из отряда. Ну, к примеру, девчонки, постоянно пишущие сценарий то для пародий на «Мистические истории» то для сказки «А-ля колобок» (и «а-ля» потому что сказка на французский лад получается, и главный герой не колобок вовсе, а багет). Ну, в общем, не по его части. Ильдан снова посмеивается и быстро разворачивает экран к Матвею. Тот щурится, потому что рука телефон ровно не держит, и Ильдан придвигается ближе, наполовину переваливаясь через край кровати, чтоб вожатский прикольчик Матвею показать. Матвей же усмехается. А Ильдан улыбается ещё ярче, хотя куда уж. Он уставшей рукой убирает телефон, и теперь его лицо видно Матвею. Преграда убрана, стерта с пути, поздравляю, теперь не ослепните от сего замечательного вида перед вами. Солнце прямо перед глазами, когда едешь на машине и прикрыть то нечем. Но Матвей взгляд не отводит. Смотрит. И Ильдан, будто из упрямства, глазеет в ответ, ибо по какой причине ещё ему продолжать пялиться? В пятой комнате всегда прохлада (прохладно во всем корпусе, потому что он деревянный, и нормального отопления нет, но не станем портить романтику, господа), но сейчас становится будто… жарче? Нет, скорее душно, что хочется оттянуть ворот футболки и хорошенько вдохнуть воздуха. Воздуха, сгустившегося между ними с нотками дыхания обоих от столь недалекого расстояния. Матвей зачем-то взимает брови вверх, мол, что дальше? А щеки Ильдана чуть розовеют. Свет так падает, наверно. А воздух сгущается. А глаза завораживают. Слух обостряется, потому что Матвей улавливает, как сглатывает Ильдан и на долю секунды замечает, как дергается его кадык. Интересно, что будет, если приложить к нему пальцы и провести ими до точки пульса? Что услышит Матвей? А если провести не только пальцами, а ещё и, опалив дыханием, влажно прикоснуться к шее гу… По ту сторону двери осторожно стучат. Бам-бам-бам(и). Это пробуждает, они дергаются, ложатся на свои кровати обратно, подальше друг от друга, словно ничего не было, а это напряжение и волнительные момент, так, показались. Не берите в голову. ― Заходите! ― почему-то хрипловатым голосом отвечает на стук Ильдан, и дверь открывается. ― Ильдан Русланович, извините, ― заглядывает Алина, ― нам нужны белила для плаката. «Ебучие белила», ― проносится мысль. Потому что надо же так не во… А следующая, такая же внезапная, но уверенная мысль: благослови боженька-аллах-будда белила, плакаты, мероприятие и Алину, которая сюда зашла, иначе бы Матвей просто не пережил. Не пережил бы такого волнения и страха, от того, куда бы привели их близкие лица. В точку невозврата, привели бы. Так что благословите белила. И плакаты. И мероприятие. И Алину, да. ― А, ― замирает, что-то обдумывая Ильдан. Матвей не слышит, как крутятся у того шестеренки в голове, потому что в его ушах громко отдается стук сердца. Бам-бам, бам-бам, что если бы он прикоснулся к нему гу ― бам-бам ― и? ― Да-да, сейчас, ―Ильдан потирает лицо ладонями и со вздохом поднимается. Странный вздох. Странное всё тут для Матвея. Вожатый с Алиной уходят из комнаты, а Матвей с громким выдохом откидывается головой на подушку. Хорошо хоть, сам не откидывается. Вот тебе и тихий час блять. Белила тогда Ильдан не принес: пошел в вожатскую, отвлекся, получил новые поручения и забыл. Матвей узнает это от него спустя час, который провел за лежанием, играя в гляделки с потолком (потолок выиграл), и партией уно (он не просрал, ура). А позже всё как обычно. Ильдан пришел, попросил о помощи, и они отправились в закат. Хотя нет, заката пока не было. Да и отправлялись они бутыли для кулеров перетаскивать, спокойно общаясь друг с другом, будто ничего не было. Вот так вот просто. Потому что Матвей простой. Ильдан простой. И у них всё легко и просто (на самом деле нихуя нет, но когда они общаются, то вся тяжесть испаряется ― пожалели и убрали на время, чтобы позже снова завалить навязчивыми мыслями). Но потом тихо. Не потому что в мыслях порядок и цветущий сад Эдема, а потому что тихий час. Матвей не дремлет ― тычет в телефон, пишет сообщения, листает ленту. Спустя час без Ильдана становится скучно. Где он вообще? Взвешивая все «за» и «против» (а взвешивать долго не пришлось), Матвей идет в бой против лени и встает с кровати. А потом отправляется на поиски. Ильдан находится быстро. В первой комнате, где девочки что-то мастерят для мероприятия, а Ильдан лежит, развалившись на свободной кровати. ― А что у вас тут… ― обычным голосом начинает он, но на него шикают сразу несколько человек и он замирает. ― Тихий час у нас, ― шепчет Даша. ― Люди спят, ― и кивает на Аню, действительно спящую. Матвей смотрит на кровать перед собой. Ильдан. И вправду спит. Он хмыкает и как бы невзначай садится рядышком к нему. Аккуратно, чтоб его не разбудить. Нет-нет, все прекрасно, не обращайте на Матвея внимания, ему просто интересно посмотреть на процесс работы девушек. Конечно, вон тут сколько бумаги и ватманов, аж глаз не оторвать. Тишину даже не разрушают, а так, едва уловимо касаются ненавязчивые звуки ножниц, бумаги, кисточек, стучащих о край баночки с водой. Редкий, не режущий тишину шепот. Идиллия. Не удивительно, что тут есть уснувшие. У Ильдана забавное выражение на лице, пока он дремлет. Брови чуть нахмурены, что на переносице образуется морщинка, которую бы разгладить мягким прикосновением, но нельзя, не здесь, не стоит, неправильно. Губы приоткрыты, но тоже нельзя, тоже не здесь, тоже не стоит. И Матвею остается лишь кидать взгляды (открыто пялиться он не собирался, не тупой же), ленивым взглядом пробегаться по комнате, иногда что-то подавая, и тыкать в телефон. Идиллия прерывается за полчаса до конца тихого часа самым неожиданным образом. Гимном России. Очень, очень громким гимном России, потому что телефон Ильдана всё ещё подключен к колонке и ему кто-то звонит. Россия священная наша держава, ― в этот момент почти все присутствующие осознают, что чуть не словили микроинфаркт от оглушительной и внезапной песни. Россия любимая наша страна, ― тут уже просыпаются все спящие, в том числе и Ильдан. Матвей встает с кровати. Могучая воля… ― Да выключите кто-нибудь уже! … великая слава ― Алло? ― обладатель сонного бормотания, наконец, отключается от колонки и берет трубку. Он плохо передвигается, ещё не отойдя ото сна, и так ковыляет к выходу, что-то бурча, бурча, бурча. Видно, плохо соображает от дремоты. ― Что за уебская мелодия у Ильдана на звонке? ― недовольно бормочет зашедшая из другой комнаты Настя-короткие-шорты-но-на-самом-деле-нет. Даже там проснулись. И мелодия действительно уебская, позже соглашается Матвей. Потому что именно она играет из колонки, но уже по приколу, и бьется в уши. По факту, должна своим долбением вытеснять засевшие мысли из головы, но эффект производит совсем обратный. От гимна России осознание накатывает лишь только сильнее. И не осознание, что Матвей в Ильдана влюблен, нет-нет. Не забегайте вперед сценария, этому твердолобому до момента осознания чувств ещё далеко. Осознание, понимание, открытие того, что значит этот заветный «майдан» от которого девчонки (и Ваня) хихикают и всё время. Майдан. Что за название такое уебское. Прямо как гимн России. И теперь всё не просто, а пиздец полный, который нужно разгребать, иначе Матвей пропадет, пропадет, пропадет. Аня, с которой он неплохо общался, и которая жила в комнате ярых «майдановцев» рассказала расшифровку слова, состоящую из двух имен. Угадайте каких. Даем одну попытку. Какого там затесалась «й» ― хуй знает, но от этого не легче. Матвей тупо стоит, в ушах гимн России, в голове ебаный майдан, а рядом, плечом к плечу, Ильданчик Русланович. Всё это настолько абсурдно, что похоже на сюжет какого-то глупого фанфика, написанного, к примеру, Таней из второй комнаты под инициативой Насти-да-нормальные-у-неё-шорты и Насти-поменяйте-мне-матрас-на-нормальный оттуда же. Ну и Алины-принесите-уже-белила из первой комнаты наверняка. Даже их первый поцелуй как из дурацкой романтической комедии (но точно не российской): происходит, когда Ильдан в костюмерке спотыкается о костюм обезьяны, вывалившийся из сундука, и налетает прямо на Матвея. И как тут тормознешь, когда поезд дико разгоняется. Но Ильдан успевает дернуть за рычаг, и колеса скрипят, от них летят искры, и поезд останавливается прямо у края. Как Ильдан прямо у лица Матвея, упираясь руками в стену по обе стороны от его головы. Пара сантиметров. Смотрят друг на друга растерянно и ошарашено. Поезд балансирует на грани. Близко-близко. И нет, поезд не падает в пропасть. Это пропасть сама расширяется, затягивая поезд за собой. Это Матвей вдруг хватает Ильдана на ворот футболки и тянет на себя, неловко впечатываясь в губы. И теперь поезд летит в настоящие тар-тара-ры. По одному вагончику таща за собой, вниз, в пропасть под названием Матвей. Быть может, будь над этой пропастью предостерегающий указатель, виднеющийся за километр «Осторожно, пропасть «Матвей» засосет так, что не сразу очухаетесь», Ильдан бы всё равно её не объехал. Не стал бы заранее сбавлять темп. Потому что в пропасть падать легко и приятно. И засасывает она, признаемся честно, очень, очень хорошо: покусывая, ластясь, пока внутри разливается тепло. Только эйфория от момента быстро проходит и наступает страх. Жгучий, резкий, от которого сердце неприятно колется. «Заметят, увидят, поймают, обвинят, сделают выговор, выгонят, конец, прощай», ― лететь в пропасть, оказывается, не так уж и весело. Их поцелуй прерывается так нелепо, словно сценарист пьесы (точно не российской) не придумал ничего лучше кроме как триколорной шапки в виде кружки пива, упавшей на них с верхней полки. Вот так и очухались, отшатнулись, потерянно смотря куда угодно, но не в глаза. Фини а ля комедиа. Ха-ха. Браво сценаристу и режиссеру-постановщику. Как смешно. Обхохочешься просто. Ильдан прочищает горло. Ну, что тут ещё можно сказать. Суфлера нет, на ум ничего не приходит. Извиниться, оправдаться, посмеяться? Уйти? Последний вариант Ильдан считает самым выгодным и за две секунды исчезает из костюмерной. Где-то неподалеку слышны голоса первоторядников, которым, похоже, помощь нужна с чем-то. Страх теперь липкий, не отпускающий. «Вдруг заметили?», ― мысль буравит. Но с нею Ильдан будет мучиться потом. Он ушел, акт окончен, затемнение, занавес. И конец. Конец всего спектакля ― настаивает мозг. Конец первого акта! ― с надеждой трепещет сердце. Ага, размечталось. Тут если и будет продолжение, то только в книге, по которой весь этот бред поставлен и сыгран. Да и то лишь в эпилоге, где Ильдан живет долго и не очень счастливо в попытках забыть это лето, этот лагерь, этот отряд, самих первоотрядников и в особенности Матвея. Такого привлекательно простого-простого, со светлыми глазами и прикольной челкой. Желтой футболкой и синими шортами. Потому что всё неправильно. Так нельзя, это ужасно, отвратительно, он не такой. И Матвей не такой, конечно же. Матвей все ещё стоит в костюмерке, тяжело дыша. Перед глазами темные круги, что б их, никак прийти в себя не может. На губах ещё след от чужих, а на лбу невидимым маркером написано «идиот». Он Ильдана не видит, не слышит, после него так холодно, но на улице за двадцать пять градусов. И в груди что-то болезненно сжимается, как футболка у этого места в кулаке Матвея. И глаза снова сами зажмуриваются, губы поджимаются в надежде оставить этот вкус, эти ощущения ещё немного. На короткий миг, прежде чем всё полетит к чертям. Но из ощущений ― боль, страх и тоска.