Голубая валентинка

13 февраля, 10:47       Шелест перелистываемых тетрадей, скрип ручек о бумагу, негромкие перешептывания, смех с задних парт и шуршание упаковок — от конфет, чипсов или для иных целей, неясно: эти звуки школы, класса, присутствия в них везде звучит по-разному. В его прошлой школе это был монотонный, какой-то механизированный звук, который может подойти для фонового сопровождения в каком-нибудь социальном ролике о вреде курения или правилах дорожного движения для дебилов. Может, ему кажется, но в его новом классе каждый этот звук как будто имеет за собой душу. Вероятно, потому что его неплохо принял новый коллектив — даже пригласили на день рождения! — а вероятно, потому что души здесь и правда больше. Антону нравится. Он бы даже мог сказать, что любит это — шум и разговоры, приятное отношение, весь коллектив и ту незримую душу, которая обитает здесь, с ними — но под это сильное чувство уже выделено место для одного человека с первых рядов, прямо перед доской.       Он сидит через пару парт, а кажется, что через несколько городов от него — слишком далеко, так просто не достать, и от этого так сдавливает горло в горькой обиде: еще чуть-чуть и появятся уродливые слезы.       Но он не может плакать — он ведь парень. Парни не плачут. Во всяком случае, этому его учили долгие и долгие годы, и однажды переубедил один фильм — тот, где девушка спрашивает у парня «Окей» ли, а он отвечает «Окей». Звучит так себе, но Джон Грин в сценаристах и Эд Ширан в саундтреке добивают так, что можно всю свою жизнь пересмотреть. Хотел бы Антон, чтобы и у него все было окей. Но парни не плачут. А еще парни не влюбляются в других парней, но эту часть Антон проигнорировал — так же много лет назад, когда вышел из своего шкафа, который, как оказалось, имел стенки из прозрачного стекла.       Такой шумный, привлекающий внимание, находящийся в центре — его вселенной и всего класса — Арсения Попова было тяжело не заметить.       Может, все в классе уже привыкли к тому, что он клоун, что постоянно кривляется, задает учителям глупые вопросы, шутит и смеется, и никто уже не воспринимает его всерьез как парня, партнера. Возможно, все девчонки в классе уже успели пару раз влюбиться в Арсения и остыть, получив от него отказ. А возможно, он сам никогда не дает поводов для того, чтобы кто-то считал его потенциальным любовным интересом — но у Антона не было времени, чтобы проверить хотя бы один из этих вариантов, и он провалился в чувства к этому парню за первыми партами с головой.       Потому что у Антона нахуй сбивается дыхание, если Арсений проходит мимо него где-то в коридоре. Потому что сердце останавливается и запускается заново, если Попов, будучи ебучим джентльменом, каждый раз извиняется, если задевает его своей сумкой, и улыбается так охуенно симпатично, что, кажется, что это он сошел со страниц «Русалочки» — он тот самый принц, ради которого можно и хвост, и голос отдать. Потому что голова болит о том, чтобы не переживать, как пройдет день, и будет ли Арсений его частью. Потому что, блять, сердце разрывается от того, как он обнимает каждую свою знакомую — даже не знакомую! — или как уходит курить за школу с ребятами. Потому что невыносимо любить так сильно, не надеясь и не ожидая взаимности — да даже признания его как… одноклассника? Или просто человека. Потому что влюбляться в натуралов, когда у самого сломанный гей-радар, который перманентно молчит и не подает никаких сигналов — ебано. Потому что еще вот-вот, и он перейдет грань и будет унижаться, дойдя до подкидывания записок или дешевых трюков вроде анонимных записок. Потому что влюбленный идиот — это, прежде всего, идиот, и даже если он в Арсении дыру прожжет, его самого это не спасет никак. Сидя на пару парт позади Попова, Антон погружается в мысли, слегка выпадая из реального мира, спрятавшись за дневником — зачем он ему, если здесь Арсений не отвечает взаимностью? У Шаста сейчас весь мир ограничился до одного человека, поэтому реальный ему не то чтобы очень нужен. С ним ассоциируются определенные песни и моменты. Определенные события, мотивы и даже настроение. Когда Антон влюбился, его постоянно сопровождала одна и та же навязчивая мелодия, которая не покидала его сознание много, очень много дней, потому что ее постоянно крутили на радио во всех публичных местах — подсознательно, она стала «Его песней». С ней он прожил несколько месяцев — всю осень и первый месяц зимы.       А потом Арсений в школе начал петь какую-то другую, новую — он включал ее на физкультуре и часто предлагал танцы для выпускного именно под нее — уже не такую прилипчивую, но ее Антон не забывал уже сознательно. Он хотел запомнить мотив, впитать в себя каждое слово, как будто оно предназначалось только для него одного — в отличие от первой, эта хотя бы пела о любви, и Антон искренне хотел верить в то, что это знак. «Его песня 2.0».       Спустя несколько месяцев, возвращаясь к первой композиции осознанно, воспоминания теплым, хоть и слегка удушающим шарфом охватывают его — согревая и уничтожая на моральном и физическом уровне. Он вспоминает, как впервые пришел домой с этим отвратительным, липким чувством, которое коснулось каждого органа в грудной клетке и затормозило весь процесс жизнедеятельности. Как стало тяжело дышать от первого осознания: «Пиздец. Нет, ну… нет же, только не это, только не…». Как сокрушенно он упал на диван, надеясь, что горизонтальное положение поможет ему забыться (раз уж в вертикальном все чувства, мысли и переживания не уходят в ноги, как это «логически» могло бы показаться). Вспоминает, как обнимал несчастную подушку, что лежала на диване и никого не трогала — мамину любимую — с несуразным желтым бантом на ней. Против воли, Арсений теперь ассоциировался с ней, с этой глупой подушкой с глупым бантом и торчащими нитками, и всякий раз, когда Антон видел ее в гостиной, немного тошнило от накатывающих чувств, которые физически ощущались где-то в горле.       Кто же знал, что несчастная любовь приносит так много неприятных последствий для тела? Даже курить стало тяжело — никотин просто перестал восприниматься как что-то, что придает вкус его глубоким вздохам и выдохам, или как что-то, в чем можно найти облегчение. Ну, или, банально чем-то, что, по Фрейду, точно должно являться аналогом мужского полового органа. Об этой стороне психологии Антон старается просто не думать, потому что теперь никакой никотин не помогает — только сильнее оседает в и без того ноющей от призрачной тяжести и боли груди. Какая глупая влюбленность. Такая бессмысленная, странная и неожиданная. Но только в одном очевидная — снова в парня. Может, это все потому что в начальной школе он не подрисовал вагон другой? Или потому что очень долго смотрел на радугу после дождя, когда был маленьким? О, нет, наверняка, дело в пропаганде — он просто поддался ей и не устоял перед несколькими поцелуями мужчин по телевизору: этой глупости даже сам Антон фыркает у себя в голове.       А сигареты, к слову, все же пришлось сменить на тонкие — не для того, чтобы точно подтвердить догадки о его ориентации и встать на путь феминизации образа — а потому что курить обычные стало уже тяжело. Хочется обвинить во всем Арсения, но тот скоро икать начнет от того, как часто Антон в чем-то его обвиняет, а потом сам же прощает. Может, так и начинается шизофрения? Или так прогрессирует болезненная влюбленность? Ему не нравится ни один из вариантов кроме того, что эти чувства, наконец, исчезнут, или, в волшебном варианте развития событий — получат какой-то ответ. Даже если он разобьет Антону сердце, он хотел бы получить хоть что-то — даже если по лицу, это хоть какой-то ответ. «Справедливо будет заметить, что вопрос никто не задавал».       Но ведь Антон и не собирался его задавать. Он ведь не идиот — менять еще одну школу из-за этого. Точнее, не «из-за этого», а из-за гомофобного окружения. И даже если шум класса отличался от прошлого, и даже если казалось, что в этом есть душа, рисковать он не собирался — кем надо быть, чтобы переводиться в феврале выпускного класса, прямо перед экзаменами?       Антон собирался просто прожить со своими чувствами до мая, до последнего экзамена, напиться на выпускном вечере, признаться Арсению — опять же — получить в лицо и исчезнуть из этой школы, из города, остаться в памяти одноклассников фотографией в альбоме, «тем странным новеньким» и забыть о всей этой глупой влюбленности, словно ее и не было никогда. Хотя, некоторые песни в плейлисте и подушка с глупым бантом, перекочевавшая из гостиной к нему в комнату, не дали бы ему забыть.       И это все эти невысказанные слова хочется прокричать в небо, хочется сжечь вместе со всеми сигаретами, которые он вдыхает и сжигает вновь, это все хочется утопить, и, желательно, не в самом себе, чтобы этот океан не погубил его изнутри, это все хочется нахуй вырезать из себя и счастливо жить без этого.       Только его этому никто не учил. Только делать так он не умеет. Только он в собственном угарном газе, под водой умирает.       Не вставая из-за парты. Продолжая прятаться за дневником.       Погибая и возрождаясь вновь каждый день из-за одного придурка.       На третьем ряду девочки о чем-то щебечут, и только так Антон вспоминает, что злоебучий день всех влюбленных уже завтра. Полноценный праздник всех влюбленных, а не каждый день, когда Арсений обращает на него внимание.       Когда Антон, наконец-то, возвращает дневник на край стола, перестав прятаться за ним, Арсений поворачивается на стуле — почти сразу возвращаясь обратно, уперев взгляд в доску.       И что ему делать? Что ему делать с тем, как чувствует, что сердце вот-вот выпрыгнет к черту от того, как бьется при одном только взгляде Попова в его сторону. А глаза у того не то чтобы просто пиздец, они как «ахуй» помноженный на двое и увеличенный, как будто на кассе в кофейне попросил вот эту ебучую новомодную синюю матчу в огромной кружке — и по размеру пиздец увеличен, ну и глаза на этот чай похожи, такие же горькие, в процессе сладостью отдают, с кислинкой в конце. Ну, и голубые. В этом Антон не романтик — глаза у Арса голубые, красивые, с длинными девчачьими ресницами. На них бы засматриваться, если бы Шаст не боялся за то, что его за это педиком сочтут.       Он не боялся, что кто-то может узнать или предать огласке — похуистически поебать. Он боялся того, что может за этим последовать, а в новом коллективе хотелось, чтобы об этом узнали настолько поздно, насколько это вообще возможно.       Вот Попов снова оборачивается на стуле — этот парень вообще умеет сидеть ровно? Антон, имея пятерку по английскому, смеется про себя глупой шутке. На самом деле, он понятия не имеет, сидит ли Арсений ровно, или предпочитает быть счастливым, а может, он вообще, как код — двоичный? «Господи, как хорошо, что мои мысли никто не слышит».       Он новенький в этой школе уже чуть больше полугода, совсем скоро выпускные экзамены, и… конец всему.       Вынужденный конец этой неожиданной, совсем незапланированной, ненужной — и пиздец какой тяжелой — влюбленности, от которой каждый день в школе превращается в игру. И игра ему эта не нравится, даже если он и придумал для нее правила: Арсений посмотрел прямо на него — один балл, Арсений обратился к нему — два балла, они с Арсением оказались недалеко друг от друга в кабинете или в коридоре — тоже один балл, и если за день есть хотя бы один, то это хороший день. В последнее время у Антона больше плохих дней.       Что за глупое чувство такое? Зачем оно ему? Арсений же… обычный парень.       С иррациональным желанием коснуться к которому Антон борется уже несколько месяцев.       С желанием хотя бы поговорить с ним пару минут.       Уже не говоря о большем.       Даже не мечтая о выпускном вечере.       Заставляя топить в себе это, убивать.       Арсений, в это время, игнорируя учителя, окидывает класс взглядом, но не будто контролирует и пытается увидеть что-то, а только потому что ему очень скучно — скучно слушать учителя, скучно делать задание, скучно высчитывать интегралы — он же станет финансистом, ему это не нужно! Ему скучно, и он взглядом ищет, до кого еще может докопаться, и кто не пошлет его.       — Эй, новенький, — голос звучит так неожиданно, что у Антона — он клянется — спирает сердце и замирает дыхание. Наоборот! Конечно, наоборот!.. — есть ручка? Поняв, что обращаются все же к нему, Шастун спешно бросается к пеналу на столе, роняя стопку тетрадей и учебников, роняя заложенную как закладку линейку и чуть не ломая транспортир. Арсений следит за нервными движениями спокойно, с незаметным, но хитрым интересом окидывая взглядом сначала потерянное лицо новенького, а потом его стол — тетрадки, учебники в обложке, пенал и бутылку с напитком — не везде выглаженную одежду, вещи. Удовлетворенно хмыкнув, и как-то забавно наморщив нос от расторопности Шастуна, он протягивает руку — Антон передает ему свою счастливую ручку для контрольных работ:       — Спасибо, я верну. Все еще не выдыхая, перед Антоном галопом проносятся мысли: «Он ко мне еще обратится».       До конца урока счастливая улыбка не покидает его губ, арендуя это место до конца дня. Голова наполняется легкими, воздушными как вата мыслями — работают они тоже как вата. И даже когда преподаватель спрашивает у него что-то, он даже умудряется ответить — и даже правильно! — хотя и слушал вполуха.       Ручку Арсений так и не возвращает, и Антон решает, что так будет даже лучше: «зато у него будет моя ручка». 13 февраля, 17:24       Путь домой скрашивают сигареты, громкая музыка в наушниках и приподнятое настроение. Ну и что, что таким глупым поводом? Зато взаимодействие. Зато хоть какой-то разговор. Не самый их первый, но, наверное, первый личный, когда говорят только они, и никто не прерывает. На улице было тепло — солнце грело, а подтаявший снег неприлично хлюпал под ногами, заставляя Шаста веселиться еще больше — только неприятный холодный ветер заставлял ежиться, и намекал на наступающую бурю. С крыш и деревьев падал пушистый снег, который успел навалить за время занятий — может, завтра тоже пойдет.       «Завтра». В голове невольно мелькает образ большой коробки, которая появилась на последней парте к концу учебного дня — «Валентинограмма: Почтовый ящик для валентинок». И ей воспользуются завтра. Завтра, на день Святого Валентина. Антон — очень неожиданно для себя — останавливается на дороге, начав выискивать взглядом ближайший канцелярский магазин. Было ли это веяние праздника, поддразниваемое перешептываниями одноклассниц с соседних парт, или взаимодействие с Арсением в начале дня, он не был уверен — а может, сознание после двух часов алгебры, истории и химии уже воспринимает многие вещи иначе — но идея унижаться с тайными записками уже не казалась такой глупой. А с покупными валентинками — все еще. Поэтому нужно было искать новый выход из ситуации. «Ну, анонимно же», — утешал себя Антон, выбирая цветной картон. Фломастеры, наверняка, найдутся дома. «Он же не узнает, от кого», — продолжает думать парень, засовывая пачку в рюкзак.       Едва он выходит из магазина, взгляд цепляется за цветочный магазинчик на углу. В голове мелькает очень неожиданная мысль, которой он не может сопротивляться прямо сейчас — после «одобрения» идеи с открыткой цветы кажутся… такой же хорошей идеей. В прошлом году в старой школе многим постоянно приходили доставщики цветов прямо в школу (то, что с букетами ходили только девушки мозг пока никак не переваривает) — да даже доставщики еды, и тоже под праздники! Антон не был очень упрямым, а вот его сознание — очень. К тому же, имело железные аргументы — этот один, например, оно упорно подкидывало каждые десять секунд, что он стоял на все том же месте: «Но ведь если я этого не сделаю, я буду жалеть потом, да?». Или, например, «Это всего лишь букет. Подумаешь. Финансово это меня не уничтожит».       Проведя в раздумьях примерно десять минут суммарно, Антон решается — может, к решению его подбили закоченевшие пальцы, а может, и правда искреннее желание, но Шаст все же решает пойти домой. Он вытаскивает из копилки деньги, которые откладывал на покупку хорошей игровой карты для компьютера, и бегом снова возвращается к магазинчику, чтобы купить три белые розы в синей упаковке. «Если бы не день рождения этой Иры, мог бы и семь купить!».       — Девушке берете? — милая продавщица улыбается, оборачивая стебли ярко-голубой лентой с блестками.       — Я?.. — он потерянно хлопает глазами, и решив, что дама не переживет правды, принимается часто кивать, — а, да, да. Девушке.       — Розы — очень красивые цветы. Ей понравятся, — она любовно поправляет упаковку и передает парню букет, — держите. Неуклюже поблагодарив и расплатившись, он так же бегом возвращается домой, и даже не сняв куртки, бежит на кухню за пищевым красителем, который лежал у мамы то ли для Пасхи, то ли для выпечки, которой она так редко занималась — он не мог сказать точно — но, к счастью, именно синего здесь было аж две упаковки. Почему именно синего, Антон сам не знал, но Арсений с другими цветами у него не ассоциировался — точно что-то синее, переходящее в фиолетовое и совсем немного в… Поняв, что представляет цвета флага бисексуальности, Антон тормозит собственные мысли.       Наскоро смешав в вазе воду и краситель, он ставит в нее цветы, надеясь, что за ночь лепестки розы окрасятся в синий (и что мама не увидит букет, и не решит, как и продавщица, что они для девушки — хотя это и кажется логичным выводом). «Зато необычно» — он успокаивает себя, спустя время глядя на пока еще белые цветы, и садясь за стол с цветным картоном и клеем с фломастерами. Необычно. Что необычного может быть в очередном красном или розовом сердечке с подписью? Что в принципе сможет овладеть вниманием Арсения так, что он не выкинет валентинку вместе с остальными (а Антон уверен, что они будут), а даже если не оставит на память, но как минимум, запомнит?       Перелистывая пачку цветного картона в десятый раз, прокручивая в руке болванки со скотчем и фломастеры, Антон приходит к идее не осознанно, а как-то подсознательно, и остается доволен результатом. И, надеется, что Арсений будет доволен тоже.       За ночь розы из белых превращаются в нежно-голубые. 14 февраля, 7:21       Букет голубых, неравномерно покрашенных роз с кривой запиской «Для Арсения» на очень маленькой синей звездочке из картона в нем лежал на первой парте второго ряда с самого утра — Антон не идиот, и пришел первым, чтобы никто (кроме, разве что, охранника школы) не заметил его с этим синим недоразумением в руках. Необычная валентинка, такая же, как и открытка в букете, но больше размером, тоже ждала своего часа — на дне почтового ящика. Только оказавшись в школе (прогуливаясь в коридоре до звонка, якобы эти цветы не от него), Антон начал загоняться на тему того, каким глупым это был поступок — он дарит (плевать, что анонимно!) цветы! Парню! Своему однокласснику! Ладно, если его не узнают за этим, но Арсения же могут засмеять! И все из-за него? Быть высмеянным 14-го февраля, наверное, самый дурацкий подарок, который Антон мог бы подарить Попову. Но нет, он ведь отдает еще и свои чувства. 14 февраля, 11:32       Когда класс понимает, что тот букет на первой парте и правда предназначался Арсению, все начинают смеяться и подшучивать над тем, что «после занятий Попова заберет его парень на таком же голубом мопедике» — чем и срывают первую половину литературы — и Антон готов взвыть от того, как это несправедливо, и. и… и просто некрасиво! Как по-уродски ведут себя все те, кто хоть как-то задевает Арсения. Он так хотел, чтобы это был красивый жест, который понравился бы самому Арсению.       В определенный момент, Эд, одноклассник, перекрикивая несколько рядов и парт, прямо во время урока заявляет о том, что Арсений педик. И в следующее мгновение — Антон клянется — он влюбился в Арсения еще больше (хотя, казалось бы, куда больше?), потому что Попов, судя по тону и настроению, совсем не обижается, и отвечает весело:       — Эдик! Ты, если завидуешь, так и скажи, я тебе подарю! — взмахнув своими цветами, Арсений так солнечно улыбается, что все родинки на его лице сливаются в красивый рисунок — Антон не может не засматриваться на него.       — Тебе и мамке твоей — кому венерический, кому из цветов, выбирай, ах-ахахах, — вторит Арсению голос с соседних парт, и класс снова заходится смехом — кто-то, прикрыв рот ладонью, кто-то и не скрывая, во весь голос. Преподавательница недовольно цокает, но шуму это не мешает. Арсений, усмехнувшись, закидывает букет на плечо на манер меча. И ходит так в течение всего дня. Антон, честно говоря, даже не знает, как реагировать, потому что такой реакции от Арсения он точно не ожидал — он думал, что букет воспримется либо как шутка, как неудачный подарок, либо как показатель искренних намерений, что это смутит Попова или растрогает (на это он рассчитывал чуть больше). Но Арсений и здесь умудрился его удивить, потому что в течение всего дня, всё, что можно было услышать от парня — это восхищения. И совсем даже не шуточные! Очень искренние! На каждом новом занятии Арсений обязательно демонстрировал букет преподавателям, хвастался им, рассказывался о деталях, которые заметил, вроде того, что стволы роз так же окрасились в синий и стали еще более яркими, чем были. На переменах в коридорах он носил букет показательно — то на плече как оружие, то на руках, как ребенка — даже делал фотографии! За весь день к Арсению с обвинениями в пидорстве больше никто не лез — он стрелял в них из своего букета. 14 февраля, 16:28       Последний урок, которым должна была быть биология, был беспощадно растерзан и отдан во власть любви — превращен в классный час, на котором «купидоны» (волонтеры, которым нечем заняться) раздавали открытки-валентинки из почтового ящика. Судя по восторженным восклицаниям этих самых «купидонов», открыток в этом году больше, чем в прошлом — Антон, как и большинство ребят в классе, предположили, что дело в том, что к приближающемуся выпускному у большинства одноклассников все еще нет пар, и кто-то точно решил пуститься во все тяжкие, подписав открытки для каждого свободного парня или девушки в классе. Другой причины, по которой он получил открытку от Иры крайне нелестного содержания, он не знал.       За окном, в самом деле, начался буран — сильный снегопад танцевал по желанию ветра, ударяясь о здания, и разрушаясь от силы. Жестокое, но завораживающее действие. За наблюдением Антон и не заметил, как на стол приземлилась пара открыток — все сугубо дружественного характера. И все от девушек. Какой-нибудь парень на его месте, наверняка, радовался бы — но что поделать, если любым сияющим глазам и коротким юбкам он предпочитает родинки под однодневной щетиной и хуй в штанах? Наверное, смириться, он не уверен.       Кто-то зовет его по имени, и Антон невольно оказывается втянут в разговор, потеряв Арсения из поля зрения: он как раз получает последнюю на сегодня открытку — особенную. Интересную. Рукодельная звездочка из синего картона ложится на стол. Она неровная, забавная, местами все еще липкая от клея, который делал несколько слоев плотнее одного, на нее приклеен блестящий скотч и коряво подписано его имя с коротким поздравлением с праздником. И никакого обратного адресата. Попов изучает ее, вертит со всех сторон как оригами, будто развернув, сможет найти ответ, написанный на крыле журавля — но ничего не находит. Пока Шастун, разговаривая, не замечает его, Арсений проходится взглядом по классу, словно сможет найти того, кто не выдержит ищущего взгляда, выскочит перед ним, падет на колени и признается, что эта звездочка от него. Но такого не происходит. Конечно, нет. Удовлетворенно усмехнувшись в очередной раз, он отворачивается обратно — к раскрытой тетрадке и ручке, и их с Антоном взглядам не суждено столкнуться. 14 февраля, 17:32       Возвращаться домой в метель — такое себе удовольствие. Но возвращаться домой в метель с хорошим настроением — удовольствие чуть лучше. Натягивая капюшон поглубже и уже готовясь надеть наушники, Антон стоит на опустевшем на первый взгляд крыльце под козырьком и долго смотрит в кружащие в странных танцах снежинки. Кажется, еще до утра эта буря не прекратится — но ему так плевать сейчас. До конца дня он планирует валяться дома и залипать в сериалы — зачем о чем-то еще беспокоиться? Об итогах дня он увидит в инстаграм вечером, а пока. А пока похуй — он подарил цветы и валентинку парню, который ему нравится. Он решился на этот шаг, и сделал это — он этим поступком до конца жизни гордиться будет. «Хватило яиц». Настолько похуй, что он закуривает прямо здесь, на крыльце школы. Поебать вообще. Кристаллические поеб…       — Кхм-кхм. Выкидывая сигарету под ноги, и тут же туша ее носком ботинка, Антон спешно выдыхает дым, размахивая руками, чтобы не осталась запаха. Перебдел с самоуверенностью — сейчас поведут к завучу.       — Я ручку хотел вернуть, — прежде чем увидеть лицо того, кто спалил его с сигаретами прямо на крыльце, Антон слышит голос — если бы продолжал курить, точно поперхнулся бы к хуям. К хуям. Фрейд бы им гордился. Арсений протягивает ему его ручку — счастливую, для контрольных.       — А, да, — смущенно улыбаясь, часто кивает Антон, принимая вещь обратно, — спасибо.       — Тебе спасибо, — Попов с усмешкой хмыкает и качается в странном полупоклоне, будто замявшись, — ты же Антон, да? Мы так нормально и не познакомились за столько времени.       — Я? — парень улыбается — солнечно, будто правда, само солнце, целуя Арсения и его кожу, на пару секунд переключилось и на Антона тоже, — да, я он. Антон Шастун. Типа. некоторое время как новенький.       — Ну, тогда, Антон Шастун, держи, — переложив цветы на другое плечо, Арсений вытаскивает из кармана предмет — сложенный в неуклюжее сердечко оригами из листика, вырванного из центра тетради, наспех заштрихованное ручкой, — а я Арсений. Попов, получается. Беря оригами так, будто это самая святая вещь на свете, Антон по все глаза смотрит на предмет в руках, изучая его, и неизвестно, какими силами еще может нормально дышать.       — Что это? — негромко спрашивает он.       — Я звездочки делать не умею, — неуклюже пожав плечами — и даже смущенно улыбнувшись! — отвечает Арсений, тоже опустив взгляд.       — Что? — тут же спрашивает Антон, резко подняв взгляд на Попова. Он где-то спалился? Кто-то видел его с утра с букетом и этой валентинкой? Откуда Арсений знает?       — Я думал, ты специально? — вдруг непонимающе спрашивает Арсений.       — Чего?.. По взгляду и тону парня Попов сам все понимает. Арсений мягко улыбается в ответ, и кивком головы указывает на рюкзак Антона:       — Ты видел свой пенал? Антон спешно вытаскивает из рюкзака пенал, роняя шапку на землю от того, как он спешил — у него в руках школьный пенал, обычный, невзрачный, он у него едва ли не с начальных классов, некогда белого цвета, теперь уже серо-грязного.       — С голубыми звездами, — будто впервые видя его, на выдохе произносит Шастун, большими от ужаса глазами глядя на Арсения, все-таки, совершенно забыв, как дышать из-за того, как сильно бьется сердце, занимая место, по ощущениям, во всей грудной клетке, перекрывая все потоки для воздуха, — Я… Арсений… Это, наверное, неосознанно получилось, я.       — Слушай, не хочешь мороженого? — с деятельным видом разглядывая цветы, поправляя закрутившиеся от холода листья, спрашивает Арсений, на деле просто избегая взгляда Антона — уж на его светлом лице смущение будет особенно видно, а он пока не готов так рисковать.       — М-мороженое? Сейчас?       — Ага. Пошли. «А глаза у него… и правда пиздец»       Может быть, у них и есть какое-то совместное будущее, Антон не загадывает. Ему, честно говоря, абсолютно похуй, потому что на улице становится холоднее, надвигается метель, а на душе так тепло, что сама наступающая весна позавидует тому, как быстро оттаяли льды в душе Антона, как легче дышится, и как слепит солнце. Мороженое в середине февраля еще никогда не было таким вкусным. Он признался до выпускного вечера, может быть, они пойдут на него вдвоем, как пара, и это уже не будет пьяным признанием, которое испортило бы вечер нескольким людям, и ему прежде всего. Он не собирался оставаться в этом городе, может, они уедут вместе, и станут финансистами вдвоем? Честно? Он в душе не ебет. Потому что похуй. Потому что прямо сейчас хорошо, и нет дела ни до прошлого, ни до будущего. Потому что его солнце слепит, а большего и не надо.