21-й этаж

В просторной гостиной на двадцать первом этаже одного из многоэтажных зданий, выстроенных в центре Сеула умелыми мастерами, душно. Воздух ее пропитан ароматом горящих свечей: запахом расплавленного воска и языков пламени, пожирающих охотно кислород, и пронизан ласковыми нотами романтичной мелодии, включенной ради фона — не больше. Ее воздух наполнен нотками дорогого красного, разлитого по бокалам и не допитого… ее воздух насыщен звуками нежных и влажных, неспешных совсем поцелуев. В просторной гостиной на двадцать первом этаже обычной многоэтажки пространство насыщено приятной дрожью, которой берется Чонгук каждый раз, когда Тэхен его мягко касается. Оно наполнено его тихими редкими вздохами и приглушенными стонами, что едва слышны из-за звуков музыки. Свечи почти догорели, ужин остыл, едва тронутый, а вино… так и блестит в бокалах, отливая красивым красным из-за приглушенного мягкого света, который под стать красивому красному из бокалов вина. Но это совсем не важно, не важно совсем. Губы просто мягко целуют уста самые в мире красивые, очень мягкие, нежные, сладкие… Тэхен поклоняется этим губам и безмерно счастлив, что может их целовать, что ему позволено. Словно благословение свыше — просто к ним прикасаться, срывать с них звуки удовольствия и шумные вздохи. Тэхен благословлен, и не скромничает, прикасаясь и прикасаясь… неустанно и долго: минутами и часами, пока не придется отстраняться. Никогда не упустит момента получить для себя поцелуй: быстрый чмок или долгий и нежный танец двух языков, а может, обжигающе страстное сражение между ними — Тэхену нравится все и за все из этого он готов отдать многое, если не все. И поэтому так неустанно целует… Гук смеется и говорит, что Тэ жадный. Ким не спорит и соглашается, но в душе зовет это потребностью. Ему мало Чонгука лишь потому, что он по нему зависим, зависим из-за него, от него и не знает, как смог бы жить без губ мягких на ощупь и сладких на вкус. Он не знает, как смог бы он жить без вздохов Гука, без дрожи, которой он нескончаемо берется каждый раз, принимая тэхеновы поцелуи… как сейчас. Он не смог бы, Тэхен это знает. Без Чонгука он бы не смог и не хочет, чтобы по-другому было. Нет, не хочет. Поэтому не отпускает и целует слаще, вынуждая того простонать и впиться своими пальцами в кимовы плечи, крепко-крепко зажмуривая глаза… будто бы в первый раз. В просторной гостиной на двадцать первом этаже Чонгук бережно уложен на диван и лишен возможности думать. Ведь к нему прикасаются плавно и нежно длинные пальцы, на которые он готов каждый день молиться, мягко и бережно гладят смуглую кожу под тканью просторной футболки, заставляя снова и снова браться мурашками и желать еще больше таких же не менее трепетных, любящих… тех, что покалывающими подушечками пальцев, пропускающих через себя нескончаемую любовь, любовь неизмеримую и непознанную никем в этом запутанном мире, в котором так много всего известно, но в котором никто не способен узнать, как сильно Чонгука любит Тэхен. И как сильно… как сильно тот любит в ответ своим добрым и уже слишком давно потерянным сердцем. Гуку кажется, будто по венам его разливается настоящая сладость. Ему так хорошо, что не хочется ничего больше — только в этом остаться моменте и дальше в себя впитывать вкус немного терпких из-за вина поцелуев, в миг уничтожающих все мысли разом и дурманящих лучше, чем настоящий дурман, поцелуев. А Тэхен все целует и прикасается, выгибает тело младшего, становящееся в его бережных руках совершенно безвольным, и умирает от счастья, причиной которому только Чонгук и никто больше. Плавные влажные поцелуи усыпают чонгукову шею, забираются так глубоко под футболку, как тому позволяет ее нахально протестующее горлышко, и прерываются, чтобы Тэхен мог исправить дурацкое недоразумение и задрать подол совершенно ненужной футболки как можно выше, оголяя торс парня практически полностью, чтобы, нежно, едва весомо огладив бока Гука пальцами, губами припасть к его медовой коже и разукрасить своими невидимыми прикосновениями, становящимися причиной гулких тяжелых вздохов. Пальцы Гука снова путаются в корнях густого леса на чужой макушке, благодарят за дарованное удовольствие и пытаются отстранить от тела брюнета, чтобы притянуть Тэ ближе и целовать его губы, целовать, целовать, целовать, пока оба они не сойдут с ума окончательно или не задохнутся. — Хочу твои губы не на теле, а на губах, — шепчет Чон в распахнутый рот Тэхена, когда тот, повинуясь воле младшего, снова нависает над ним. — Но они соскучились по твоей коже. — Мне плевать, — смело выдыхает Чонгук, нежно гладя лицо своего парня, — мои губы по твоим поцелуям скучали сильнее. И Тэхен целует, целует пьяно и жадно, как всегда и обычно. Он сдается в плен своему любимому снова и снова позволяет себя увести туда, куда тому угодно, и что угодно ему приказывать. Тэхен выполнит все и без оговорок. Только бы его сладкий малыш был доволен и счастлив. Это самое важное, больше совсем ничего не имеет никакого значения. На двадцать первом этаже в просторной, но душной гостиной, пропитанной сладостью и таким полным смыслами «я так скучал» Тэхен от Чонгука отстраняется и исследует красивое лицо парня своим наполненным обожанием взглядом, налюбоваться не может, не может в тысячный раз поверить, что самое искусное и самое прекрасное творение этого мира принадлежит ему, в его руках готово плавиться и во взгляде тонуть, в его поцелуях охотно растворяется. Но Тэхен ни раствориться, ни утонуть не позволит, даже если в нем. Ни за что. Будет оберегать и лелеять, а вот сам… сам утонет примерно раз тысячу за день, задохнется с радостью и умрет от истомы… Тэхен только за, он совсем не против для Чонгука в пыль рассыпаться или стереться и стать чем-то намного меньшим. Тэхен с радостью станет ничем, если только Чонгук захочет… — Ты так смотришь… — тихо начинает Гук, поджав свои влажные губы. — Как смотрю? — Я не знаю… просто… так, что мне кажется, будто я… — запинается и немного краснеет, лижет нервным движением губы, будто те за секунду могли бы высохнуть, и решается снова заговорить: — будто смотришь на самое прекрасное произведение искусства. — Потому что так и есть. Ты самое прекрасное произведение искусства и я напрочь в тебя влюблен. Очень-очень и сильно-сильно. Разве ты не знаешь? — Знаю, — так неловко, с легкой улыбкой и замершим сердцем. — Хорошо, — улыбаясь мягко и чуть-чуть облегченно. — Ты должен знать. С тела Гука совсем исчезает одежда, когда душно становится в спальне той же квартиры. Из открытого настежь окна внутрь проникают прохладные потоки ночного воздуха, покрывают обнаженную кожу мурашками, поднимают тонкие волоски и дрожь вызывают по разгоряченному и измученному лаской телу. Парень стонет, плавно двигаясь на чужом возбуждении, очень медленно поднимается вверх, так же не спеша опускается до упора… с каждым проникновением ближе сводит бровки, сильнее сжимает веки, живот Тэхена царапает короткими ноготками, в его кожу вонзает пальчики, заставляет сходить с ума от ощущений и от восторга открывшейся для него картины. Ким, не моргая, смотрит на Гука и в голове с натуры прорисовывает искусно эскизы, стараясь перенести представший перед ним шедевр из реальности в свою память, ничего не забыть, не упустить ни детали. Ким не может унять своих рук, прикасается, гладит, мягко мнет и движется пальцами дальше, дразнит и плавит своими теплыми касаниями. А Чонгук стонет слаще и тише, потом громче и снова совсем приглушенно, выгибается, двигаясь размеренно на тэхеновых бедрах, и наклоняется, чтобы поцеловать. А потом, когда чуть не задыхается, лишь чуть-чуть отстраняется и, не открывая глаз, щедро стонет в распахнутый рот Тэхена сквозь свои разомкнутые уста. Тэ игриво цепляет зубами нижнюю губу Чонгука, вынуждает открыть глаза, посмотреть на него пьяно, совсем потерянно, и зачем-то ускориться резко, провоцируя ладони Тэ оказаться на бедрах Чона и мягко их сжать. — Не спеши, — и Чонгук не спешит, возвращается к привычному уничтожающе-приятному ритму, вновь прикрывает глаза, упирается ладонями в плечи своего любимого и прогибается сильнее в пояснице. Замирает на миг и сладко стонет. Ему так хорошо… Уста Ким Тэхена болят от нехватки поцелуев и сохнут, требуя утолить эту жажду, зверски терзаются зубами неконтролируемо, потому что до невозможности тяжело смотреть на такого Чонгука: расслабленного, мягкого, сладкого, нежного… осторожно и медленно подталкивающего их обоих к удовольствию. — Ты такой красивый… — Помолчи… — Я от тебя без ума… — Помолчи… — умоляет Гук жалобно, а затем стонет приглушенно, прикусив губу в который за вечер раз. Тэхену хочется плакать от жалости к самому себе и от грусти — самому хочется губы Чонгука кусать. Это слишком чувственно, слишком нежно… не выносит подобного больше никто из них. — Мне так с тобой хорошо… — Умоляю, просто молчи… Красивые ладони поднимаются по напряженным рукам, гладят чистую кожу и те ее участки, что украшены цветом чернил, гладят, гладят и гладят… Гуку становится дурно, он весь трясется, но не прекращает мучительно-сладких движений, подводя их обоих к черте… Это так приятно… еще совсем немного, совсем… чуть-чуть… Длинные пальцы смыкаются вокруг члена Гука и мягко гладят, знают — еще немного и парень взорвется от удовольствия, сам воочию увидит звезды. Гука кроет и он дрожит, ускоряя свои движения и сильнее сжимая плечи Тэ в своих напряженных ладонях. — Быстрее, милый, быстрее, — нежно подталкивает Тэхен и жадно лижет собственные губы, не спуская с его парня своего жадного взгляда, голодного… взгляда человека, любящего безмерно. Гуку плохо — ему так хорошо, что голова тяжелеет, наполняется туманом и отключается вовсе. А его гнет и выгибает, и он движется, движется, движется… лишь немного быстрее чем раньше, так же глубоко и так же прекрасно для них обоих. Он жмурится сильнее и знает — еще немного. Тэхен знает тоже и быстрее движет рукой, наслаждаясь, как Гука бросает от «приятно» до «очень приятно», как сильнее он хмурит брови, и как распахивает шире рот, стараясь сдерживать стоны, что рвутся наружу, собираясь стать сладкой музыкой для слуха Тэ. Тонкие пальцы делают приятно, а еще прикасаются к соскам Гука, заставляют парня теряться все больше и больше, и шептать едва разборчиво такое чувственное: — Тэхен… Как же им хорошо, слов не хватит, чтобы описать, как Чонгуку прекрасно. Слов не хватит, чтобы сказать о том, как восторжен и счастлив Тэхен. По губам языки снова и снова — попытка спасти от засухи. А потом финальный толчок и красивые стоны: грудной и звонкий. Чонгук очень красив и Тэхен не может себе позволить на него не смотреть: такого нежного, с шикарным, невероятным прогибом в спине и шее, с распахнутыми настежь губами и с долгой приятной судорогой — полетом на крыльях удовольствия, дарованных Гуку оргазмом. Чонгука трясет долгие минуты, он обессиленно стонет снова и до побеления пальцев сжимает плечи Тэхена, а тот ласковыми узорами своих пальцев украшает удовлетворенное и разморенное приятностью тело, позволяя тому обмякнуть и просто упасть в самые любимые, самые теплые объятия. В спальне на двадцать первом этаже одной многоэтажки душно, несмотря на раскрытые окна, и безумно хорошо. В воздухе витают ноты красивых мелодий, играющих фоном, он пропитан желанием и пронизан любовью. Там пахнет искренностью и нескончаемой нежностью, слышны звуки долгих и ласковых, влажных…. В спальне на двадцать первом этаже обычной многоэтажки Чонгук снова берется приятной дрожью от любимых прикосновений и льнет ближе. Там пространство насыщено сбитыми ритмами двух влюбленных сердец и наполнено сбитым дыханием… В одной из квартир двадцать первого этажа безмерно прекрасно.