Я сам себя не узнаю...

— Я знал… Знал, что будет тяжело! — кричал Саша, вплотную подойдя к Мише, от него ощутимо пахло дешевым алкоголем. — Но я все вынес! Я жил только мыслями о тебе! — Саша? — сдавленно шепчет Миша, пораженный такими переменами в вечно отчужденном Романове. — Я тебя не узнаю… — Не узнаешь? — зло шипит Питер. — Я сам себя не узнаю… А знаешь почему? Во всем виноват ты! Убирайся! Вон! — Саша! — отчаянно зовет Московский, прежде чем его выпихивают за порог, хлопнув на прощание дверью. « Ненавижу!» — гортанным рыком вырывается из груди, когда костяшки пальцев обжигает болью. Осколки зеркала с громким звоном падают на грязную плитку… Питер и сам толком не знает, Мише ли был адресован этот рык или собственному отражению, которое насмешливо глядело мутными глазами со стены в затхлой, пахнущей плесенью ванной. Сжимает дрожащими пальцами край сколотой раковины, наблюдая, как по неестественно-белой поверхности, раздражающим пятном выделяющейся из окружающей полутьмы, скользят тонкие алые струйки, оставляя за собой грязный извивающийся след. Смотрит завороженно расфокусированным взглядом, но виски неожиданно пронзает болью, и Шура с трудом удерживается на ногах, покачнувшись… Шарит слепо в ящике на стене, шипит раздраженно: «Ну где он? Где? — натыкаясь пальцами на заветный шприц. — Есть!». Короткий укол заставляет слегка поморщиться, а потом накатывает так любимая им эйфория, раскрашивающая мир в яркие цвета, и головокружение отступает. С отвращением отбрасывая опустевший шприц, Думский лающе, надсадно смеется, глядя на осколки на полу. Из разбитого стекла на него смотрят все те же покрасневшие от недосыпа и подернутые пеленой серые глаза. Глаза, когда-то принадлежавшие Александру Романову… Саша запутался в себе, в жизни, в чувствах… Запутался и превратился в Шуру. Шуру Думского. Потому что так было проще, потому что так было легче… Мысли путаются, но он давно привык. Бредет на кухню, по привычке щелкая выключателем, но единственным источником света так и остается одинокий уличный фонарь по ту сторону треснувшего окна. Питер тянется к открытой бутылке на краю стола, и пересохшее горло обжигает дешевый коньяк, видать с последней зарплаты. Думский уже не помнит, когда вообще в последний раз появлялся на работе, да и не искал его никто. А зачем, если у всех городов сейчас свои проблемы? Шура был уверен, что так и продолжится, но кто ж знал, что в один ужасный, по его мнению, день Москва вдруг забудет целый век… И тут же помчится навстречу возлюбленному, который его видеть совершенно не желает! В душе снова поднимается бессильная ярость: да как он посмел прийти сюда после всего, что сделал! В этот раз даже привычный способ не дает расслабиться, но Шура упрямо делает новый глоток, стараясь не морщиться. Шатаясь бредет в гостиную, едва не запнувшись о пыльный выцветший ковер, и падает на чудом уцелевший в царящем бардаке протертый диван. Жесткие пружины впиваются в ребра, но Думский даже не шевелится, пустым взглядом сверля узорчатую, когда-то выглядевшую очень богато, обивку подлокотника, будто надеется углядеть в изящных завитках ответы на свои вопросы… Тишину разрезает громкий хриплый смех. «Миша-Миша, — шипит Питер, давясь новым приступом смеха, — ты даже не представляешь, о чем забыл!». В расширенных зрачках мелькнула боль, мгновенно сменившаяся привычным оцепенением. Шура обмяк так же неожиданно, как и дернулся, впадая в прежнее оцепенение. В последнее время спастись от мыслей не помогало даже увеличение дозы. Иногда просыпался здравый смысл, буквально оравший: «Остановись!», но Думский лишь отмахивался от этого, как от назойливой мухи, и истерично смеялся: «Плевать, я бессмертный!». Наверное, только последнее и помогало ему до сих пор просыпаться после очередной бутылки, даже с более-менее работающими мозгами, хотя в последнем в пору начинать сомневаться…. Он лежит, флегматично наблюдая за кружащейся в воздухе пылью, неожиданно ставшей безумно интересной, но эйфория начинает сходить на нет, заставляет желать продолжения, и Шура привычно плетется в ванную… «Нет! , — с ужасом думает он, проводя рукой по совершенно пустой полке. — Нет! Только не сейчас!». Окружающие предметы размазываются, и Думский оседает на так и не убранные осколки, на тонкой коже появляются десятки алых порезов, но он уже не обращает внимания. Больно. Тело выламывает судорогой, подбрасывая над полом, и из кармана растянутых спортивных штанов с глухим стуком падает потрепанный мобильник. Не особо соображая, что делает, Питер тянется к нему дрожащей рукой, придвигая ближе. Среди контактов быстро находится нужный, Шура назвал бы его наизусть даже в лихорадочном бреду. Подписанный всего одним коротким: «Миша», он светится на разбитом экране, призывно мигая значком: «Позвонить». В глазах двоится, но Думский упрямо пытается попасть по заветной кнопке… Нет-нет-нет, Шура мотает головой, пытаясь отогнать бредовую идею, затылок обжигает болью от встречи с холодной плиткой, его колотит. Москва последний, кого он сейчас хочет видеть Думский, но… Глубоко внутри все еще остается запертым Саша, который всем своим существом тянется к Мише, верит безоговорочно и давно уже простил… Из трубки доносятся протяжные гудки, а после знакомый голос холодно спрашивает: «Кто Вы? Откуда у Вас мой номер?». — Миш, — рвано выдыхает Питер, собрав последние силы. — Мне плохо… — Саша? — голос Москвы едва уловимо меняется. — Саш, это ты? — Миша, помоги… пожалуйста… — Потерпи немного, я уже еду! — отрывисто бросает Москва, сбрасывая звонок. Короткие гудки режут слух. Миша приезжает к утру, находя Сашу все там же с прижатым к груди телефоном. Худой и бледный Думский напоминает ему призрака, кажется, толкнешь его, и тот растворится в воздухе. Две ночи Москва не отходит от постели метавшегося в беспамятстве Питера, на щеках которого яркими пятнами вспыхнул лихорадочный румянец. Миша что угодно готов отдать, чтобы хоть немного облегчить его страдания, но может лишь опустить очередное влажное полотенце на горящий Сашин лоб…. Питер приходит в себя на третьи сутки. «Воды», — хрипит он, и к пересохшим губам приживается холодное стекло, а чья-то сильная рука подхватывает под плечи, помогая сесть. — Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спрашивает Москва, убирая опустевший стакан. — Миша? — в серых глазах мелькает страх. — Что… что ты здесь делаешь? — Я приехал сразу, как ты позвонил, — мягко произносит Москва и аккуратно касается кончиками пальцев чужого подбородка. — Посмотри на меня, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда… Ты мне веришь? Саша торопливо кивает и отводит взгляд, смотреть в полные вины и сожаления синие глаза невыносимо. Не верится, что Миша сорвался к нему из столицы из-за дурацкого, маловразумительного звонка. — Саш, позволь мне помочь тебе, — с надеждой просит Москва. — Я знаю, я виноват… — Я… мне нужно время, Миш… — с трудом подобрав слова, хрипло шепчет Саша, мысленно готовясь к резкому окрику или пощечине, и инстинктивно сжимается. Но вместо этого тот вдруг отдергивает руки, будто обжегся, и поднимает раскрытые ладони так, чтобы Саша их видел. — Я буду ждать столько, сколько потребуется…