confiance

      Ной — чертовски нежный, чертовски трепетный. Ванитас усмехается каждый раз, говорит саркастично, раздражается — скрывает, что нравится ему на самом деле это.       Ною Ванитас может довериться — смотря в светлые глаза цвета астр, не видит в их сиянии ни капли фальши, не замечает ничего подозрительного. Ной — один такой, в своём роде единственный, и совсем не потому, что из архивистов последний в живых. Именно эта чистота, эта искренность столь уникальной Ванитасу кажется.       Ною Ванитас кидает самолично как-то, когда сидят они скучающе вечером в комнате:       — Если хочешь, если пообещаешь, что не будешь смотреть в мои воспоминания, — можешь выпить моей крови.       Как бы между делом заявляет, ненавязчиво, но с намёком, с прямым даже, по сути, предложением.       Ванитас сам бы в том никогда не признался, но хочет почувствовать на себе именно укус Ноя. Будет ли с ним так, как с Жанной? Оставит ли он в порыве метку? Даст ли Ванитасу тех ощущений, что так жаждет он?..       К тому же… Уж очень хочется ему удовлетворить странное любопытство того. Сделать хоть что-то для Ноя.       Слова эти значат намного больше, чем можно подумать, — позволяя это Ною, Ванитас проявляет наивысшее к тому доверие: несмотря ни на что, вопреки всему. «Делай что хочешь», — как бы говорит на самом деле.       Говорит — лишь потому, что знает: Ной не сделает ничего, чего он, Ванитас, не хочет.       — Хорошо, — отзывается Ной. Приближается к нему тут же. Садится рядом.       Блестят по-прежнему ярко, светло́ астровые глаза, которые вскоре, впрочем, загораются алым.       Ной начинает действовать не сразу — сперва встречается взглядом, смотрит долго-долго, точно в глазах найти ответы на все вопросы пытается. Затем — кивает самому себе. Взяв правую руку Ванитаса в свою — спрашивает вдруг:       — Ты ведь не будешь против?.. — совсем про другое, очевидно.       Пытается его доверие проверить — Ванитас усмехается вновь, оценивая это. Кивает. Позволяет чужим пальцам стянуть с себя перчатку, заинтересованный тем, что же за этим последует; передёргивается невольно по привычке, кинув взгляд на синие линии, расходящиеся уже почти до плеча. Когда же Ной подаётся вперёд, прикасаясь вдруг к синей метке губами, — глядит на того удивлённо.       — Прости, — отрываясь ненадолго, поднимая взор и встречаясь опять со взором Ванитаса, произносит тот. — За всё, что сделал, и за всё, что сделаю, — объясняет, завидев, очевидно, в этом самом взоре недоумение.       Ванитаса, конечно, эти слова настораживают, но не более того. Отчего-то, вопреки всякой логике, верится ему, что не за что будет Ною извиняться перед ним. Верится в Ноя.       Не потому ли, что каждому человеку, слабому, смертному, хочется верить хоть во что-то?.. Ванитас и сам не понимает. Не понимает — но даже если оно и так, то этим чем-то — кем-то — для него в любом случае становится один конкретный вампир, больше ангела, впрочем, собой напоминающий.       И снова мягкий поцелуй касается его запястья — переходит медленно в острое прикосновение клыков, что вонзаются затем в кожу, безошибочно ровно попадают в чужую метку.       Боль сменяется наслаждением — ощущение куда более резкое, отчётливое, чем было с Жанной. Ванитас осознаёт, что полностью во власти Ноя, — сейчас уже не сможет остановить того, воспротивиться. Впрочем, не ощущает он от этого никакой угрозы — даже какое-то странное умиротворение вместо того.       Проникновение в сознание тоже ощущается порывистым стремительным движением, что будто встряхивает самую его душу, — точно единится его разум с разумом Ноя, точно всякие преграды между ними разрушаются, сходят на нет. Собственные воспоминания пролетают перед глазами обрывками смутных картин — со стороны Ноя видит, впрочем, Ванитас лишь темноту, черноту. «Я не буду смотреть, я не буду вторгаться в его память», — слышит где-то на краю их переплетённых почти сознаний.       Чувствует почти физически, сколько усилий Ной прилагает, сдерживая свою способность. Далеко не все архивисты так могли — Ванитасу в некоторой степени льстит, что ради него Ной осваивает всё же сие умение.       Ещё с минуту продолжается это — единение душ и тел, высшая форма близости, доступная лишь архивисту и тому, чью кровь тот решает испить. Интересно… Чувствовали ли себя так все, чьи воспоминания Ною читать доводилось? Ванитасу думается отчего-то, что едва ли. Не было между ними и Ноем этого хрустально-хрупкого доверия, этой болезненной готовности раскрыть пред ним врата в свои темнейшие тайны, не сомневаясь, что не заглянет он в них без разрешения.       Ванитас возвращается в реальность вместе с Ноем — почти физически же ощущает, как вырывается тот обратно из воспоминаний.       Опустив взгляд почти инстинктивно, рассматривает метку. По синим линиям растекается астровый фиолетовый — чувствуется так, будто бы метка собой заменяет проклятие Голубой луны, сдерживает его в пределах. Ванитас знает — то лишь иллюзия, видимость. Знает — ни одна метка, нанесённая поверх, не обладает той силой, коей обладает метка Вампира Голубой луны. Та, что оставил Ной, будто теплом по телу отдаётся, вызывая неясную, неосознанную радость самим фактом своего присутствия, но более ничего не меняет. Оно и хорошо — Голубая луна взамен на истинное имя дарует Ванитасу единственную его, в конце концов, силу.       — Спасибо, — говорит он Ною мгновением позже, поднимая вновь глаза. За что — не уточняет: и так понятно. За то, что доверие его оправдал. За то, что не полез глубже в раскрытую перед ним душу. И… И, всё-таки, за то, что позволил ощутить это тепло, это наслаждение, удовлетворение даже.       — Жанна была права — у тебя невероятно вкусная кровь. — Взор Ноя всё ещё горит аэгисом, полыхает ярче пламени, и таким горячим, страстным по-вампирски сейчас тот кажется.       Ванитас даже смущается немного, хотя сам от себя того ожидать не мог бы. Слова эти запоминаются, застревают в сознании, невзирая на то, что далеко не впервые слышит он их. Впрочем, благодарности за этот предсказуемый вполне комплимент он выразить не успевает — Ной наклоняется вдруг к нему вновь, опять целуя уже в свою метку, слизав языком выступившие на следах от укуса капли крови. Тут же отрывается он — стремительно встречается с Ванитасом по-прежнему горящим взглядом. В мыслях того возникает вдруг желание совершенно спонтанное, даже каким-то почти постыдным кажущееся — броситься на того, продолжая сближение. Ной, возбуждённый, огнём аэгиса сверкающий, решительный в своих движениях… Ух. До чего привлекателен.       Но астровый свет сменяет вскоре это пламя. Отстранившись, Ной будто бы уходит на некоторое время в какие-то свои мысли. Выглядит чуть растерянным, будто бы неожиданно осознаёт содеянное.       — Извини… — говорит тихо. — Я… Наверное, слишком опрометчиво решил воспользоваться твоим предложением…       — Я же сам разрешил, — кидает Ванитас насмешливо. Вновь они меняются местами, занимая те, что привычнее: это он теперь тут уверенный и дерзкий, он контролирует ситуацию, он разрешает, собственно говоря. — К слову, мне тоже понравилось.       А потом уходит он из номера, не произнося ничего больше, не оглядываясь, — не потому, что хоть что-то его не устроило, нет: как раз потому, что устроило куда сильнее, чем он предполагал.       Пожалуй, из всей недолгой жизни его, среди всей этой боли, страдания, сияния разрушительных синих линий метки, именно сегодняшний день становится исключительным.       Причиной жить. Знаком, что не зря проживает он эту жизнь.       Тем, что последним вспомнит он, когда — а это случится, он уверен, скоро — Голубая луна перепишет его до конца, исказит, сломает изнутри.       Тем, из-за чего не страшно будет исчезнуть ему: воспоминанием по-настоящему дорогим, по-настоящему ценным.       Кроме того, теперь не сомневается Ванитас больше и в другом: именно Ною может доверить он судьбу свою.       Именно Ною смеет, когда придёт для того время, приказать практически эту судьбу решить.       Именно Ноя — сможет попросить тогда о том, чего никому больше не доверил бы.       «Убей меня», — произнесёт он тогда.       И — сомневаться и не думает — непременно оправдает вновь Ной доверие его.       Потому что не может быть иначе.       Потому что нет ни единой причины у него предполагать, что не исполнит Ной это его последнее желание.       «Наверное, умирать не так уж плохо, если последним, что увижу я, будет его лицо, — невольно отмечает про себя, рассуждая об этом. — Если последним, что вспомню я, будет близость наша с ним».       И от мысли лишь одной теплее вновь становится на душе — нет судьбы, коей желал бы Ванитас для себя так, как желает исхода подобного.