Bus.

Темная, влажная до черноты от недавнего дождя дорога, освещаемая ровными рядами оранжевых фонарей - неловких попыток-заменителей солнца, - уходила так далеко, что глаза сводило от напряжения. Лухан потер переносицу и поморщился от легкой боли в затекших щиколотках. Колени безбожно упирались в спинку отклоненного почти до максимума кресла, под шеей лежал свернутый шарф. Он прижимал к груди рюкзак, устало вглядываясь в черноту окон, спящие лица соседей, безмятежных в своей надежде таким образом добраться до дома быстрее. Автобус медленно скользил по живому коридору железно-ламповых огней, минуя невысокие домики предгорода, бензоколонки, темные, рваные заросли по-осеннему мертвых деревьев. Герои какой-то малоизвестной дорамы ожесточенно выясняли отношения на экране в начале салона, а в наушниках Лухана тихо, едва слышно плакала чья-то душа, изливаясь потоками скользящих по клавишам пальцев, нежной тоской хрипловатого голоса. Юноша откинул голову на подголовник жесткого сидения и шумно выдохнул, с нервным трепетом наслаждаясь приглушенным светом ламп и ярким - автобусных фар. Он ехал уже несколько часов и, несмотря на то, что тело сводило от неудобной позы, ничуть об этом не сожалел. Какое-то невероятное волшебство было в таких поездках - уютное, будто домашнее, оно на некоторое время роднило десятки совершенно незнакомых людей, объединенных целью добраться туда, где старенький мотор автобуса смог бы, наконец, отдохнуть, а водитель - насладиться тугим вкусом сигаретного дыма на языке. Добраться туда, где их ждал новый день, родные люди и улыбки, работа, страсть. Что-то, что стоило нескольких часов тряски автобуса. А порой и целой жизни. Лухан прикрыл глаза, давая им немного отдохнуть от слепящих дорожных огней и алых цифр электронных часов. 22.45. Полночь решит все. В полночь он будет уже не в дороге. Он будет там, где решится судьба его сердца. Он умел улыбаться, затмевая собой солнце. Как-то чарующе-мечтательно, слегка влажно от скользящего по губам языка. И было в этой улыбке то-то такое, что заставляло людей вокруг забывать все свои проблемы, излечивать раны и верить в свет завтрашнего дня. Исин был из тех, о ком хотелось заботиться. О ком нужно было заботиться. Серьезный, горячий в танце, дружелюбный с одногруппниками - он порой совершенно выпадал из жизни, теряясь в параллелях и меридианах своего сознания, забываясь где-то глубоко, в каком-то счастливом, потаенном, известном только ему мирке, где не было ни боли от изнуряющих тренировок, ни одиноких ночей бессонницы и украденной у нун сигареты. Фанаты считали его мечтательность милой, а вот Лу боялся. До чертиков. И однажды, уже прикрыв младшего собой и буквально вытащив его из-под колес неосторожного водителя, он больше не терял его из поля зрения. Не отпускал его руку. Он был одним из немногих, кому Исин верил безоговорочно, так, как могут лишь слепые щенки - он позволял переплетать их пальцы и вести себя, возвращался в их мир от легких касаний ладони Лухана, и виновато улыбался, когда тот шепотом повторял ему вопрос ведущего во время шоу. Сигаретная ночь была заменена ночью на кухне с большими кусками запрещенного торта, отобранным у Бэкхена пледом и ноутбуком. Они смотрели все на свете, поглощая фильмы и напряженное дыхание друг друга, общаясь взмахами ресниц и полуулыбками, и как-то незаметно для них самих, с каждым днем это стало превращаться в болезненную зависимость, в желание вечно быть рядом. Исин мог потеряться даже в четырех стенах, но стоило ему только увидеть Лу - он тянулся к нему, словно к своему солнцу, впитывая его каждой клеточкой своего тела, целиком, без остатка. Хан, словно путеводная звезда, всегда был рядом, всегда заботился, всегда находил его, даже если Исин терялся в самом себе. Лухан был для него тем единственным карманным переключателем настроения, без которого было трудно даже дышать. И было в этом что-то такое трогательное, что, когда он, путаясь в словах, заламывая пальцы и застенчиво улыбаясь, пытался признаться Лухану в том, что разъедало ребра и прожигало до самых печенок, тот просто притянул к себе младшего, зарываясь носом в светлую макушку. Они стояли так нескончаемо долго, слушая, словно впервые, тонкую паутину битов сердец, впитывая с кожей тепло друг друга и не решаясь на что-то большее, чем просто объятия. Лухан молчал. Просто внезапно горло сжал спазм, голос пропал, а где-то внутри отплясывало джигу бушующее сердце, слишком довольное, что тепло, что глубоко и надежно, что ОН рядом. Когда-то давно, еще до дебюта, в день долгожданного выходного, Син договорился со своими друзьями из небольшой деревушки в нескольких часах езды от Сеула, что они приедут к ним в гости. Изможденные тренировками и уроками, они, конечно же, проспали свою станцию, благополучно сойдя на конечной. Следующий автобус был лишь утром и Лухан, недолго думая, повел младшего вглубь городка, нашел какой-то мотель и снял там номер. Они долго лежали на старой, скрипящей от каждого вздоха кровати, иногда чихая от влажного воздуха и со смехом греясь друг о друга. Тогда Исин впервые сказал: - Геге, если бы я был девушкой, я бы полюбил тебя. Ты хороший и заботишься обо мне. И вообще... - Я понимаю, - улыбнулся Лухан, щуря в морщинках светлые глаза и поглаживая младшего по щеке. А уже той ночью, ночью неумелого признания и гулких ударов сердца о ребра, Исин предложил обещание. Если он один придет в самое значимое для них место - так тому и быть, он забудет Лухана. Но если Лу приедет, значит, он принял его чувства. И сейчас, выходя на конечной остановке и с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух со вкусом прелых яблок, Лухан щурил в морщинках светлые глаза. Дверь отворилась практически неслышно, лишь устало вздохнув ржавелыми петлями, и впустила в темную комнату столп света. Лу прошел внутрь, отпуская лямку рюкзака и позволяя ему упасть на пол. Исин стоял около окна, обняв себя руками и слегка вздрагивая. - Син... -прошептал Лухан и юноша дернулся, оборачиваясь и порывисто бросаясь на встречу. Он замер в шаге от старшего и застенчиво улыбнулся той самой солнечно-дьявольской улыбкой: - Ты пришел. - Я тебя тоже, - Лухан протянул руку и погладил кончиками пальцев ямочку на щеке. Исин поймал его руку в свои и коснулся губами ладони. - Геге, я... Вместо ответа старший подался вперед, сминая эти демонически чарующие губы в глубоком и влажном поцелуе, не нежном, скорей долгожданном, волнующем. У губ Исина не было какого-то особого вкуса, они не были слишком мягкими или пухлыми... Но это были губы Исина. Его Исина. Который оказался не в пример страстным - он постанывал от языка и зубов Лухана, от того, КАК тот целовал, от того, что тот целовал ЕГО. Оказавшись вжатым в вовремя закрытую дверь, Исин прогнулся, позволяя сильным рукам проникнуть под футболку и потянуть ее вверх. Лу рвано целовал ключицы и тонкую, почти прозрачную кожу на шее, рычал от длинных пальцев, потирающих его между ног и потемневших глаз Сина. От робкого мальчишки не осталось и следа. Он требовал, он предъявлял права. Он хотел получить больше. Исин резко опустился на колени, дрожащими пальцами возясь с грубой пряжкой ремня старшего, щелкнул молнией и, скользнув языком от пупка к резинке салатового «Дизеля», подцепил ее пальцами, стягивая брюки вместе с бельем вниз. Он был несколько взволнован, но старался не показывать это. Взволнован запахом любимого человека, его голосом и близостью, тем, что тот любит, тем, что тот понял. Говоря ему об их памятном месте, Исин внутренне боялся, что он не вспомнит, что ему будет не так важен тот эпизод их прошлой жизни, с безумно скрипящей кроватью, попытками согреться друг о друга и разговорами ни о чем и обо всем одновременно. Но Лухан пришел, он сказал то, что рвало его на части. Он принял Исина. Губы младшего до сих пор горели от жадных поцелуев, он скользил ими по возбужденному члену Хана, щекотал кончиком языка основание и поджавшиеся яички, срывая с губ Лу хриплые, тягучие, как мед, стоны, вынуждал его цепляться за стену и дрожать, ища опору лишь в руках Исина, поддерживающих его за бедра. Сложив губы буквой "о", юноша стал медленно втягивать член Лухана в рот, упруго лаская языком и то и дело крепче поджимая губы. Мягкая ладонь опустилась к нему на волосы, зарываясь в них пальцами. Глядя сверху на эту демоническую ямочку на щеке Сина, на влажные, скользящие по его члену губы и робко-возбужденные глаза младшего, Хан стал плавно двигать бедрами, помогая ему, подстраиваясь под его язык, рыча и кусая щеку изнутри. Волосы прилипли к влажной шее, сердце, казалось, ушло куда-то то ли в горло, то ли в низ живота, что сгибало Лу почти пополам и заставляло его стонать, не стесняясь, поджимать пальцы на ногах. Син резко отстранился, хрипло дыша и Лухан дернул его вверх, вжимая в стену и облизывая припухшие от минета горячие губы, посасывая нижнюю, скользя языком по его языку. Хан оттянул резинку его штанов, забираясь под боксеры ладонью и хрипло усмехаясь: -Ты весь мокрый... Син сдавленно застонал, сглатывая и теряясь от возбужденной, дразнящей ухмылки на лице старшего. Длинные,грубоватые пальцы, быстро и резко скользили от основания к головке, потирали уздечку и оттягивали крайнюю плоть. Лухан резко повернул Исина к себе спиной, отчего тот прижался щекой к прохладному дереву двери, тяжело дыша, и надавил на какую-то точку за яичками, которая была связана с простатой. Хан нещадно потирал Исина именно в этом местечке, а тот всхлипывал и царапал стену, ту же дверь и собственные ладони, жестко впиваясь в них ногтями. Потому что Лухан еще ничего особенного не сделал, но Сину уже было влажно и горячо, он громко выстанывал имя Лухана, подавался назад бедрами и скулил, умоляя его трахнуть, сам раздвигал ягодицы. Хан облизал палец, усмехаясь, и самым кончиком провел по сжавшемуся колечку, слегка на него надавил, вынуждая открыться, и ввел палец всего на несколько миллиметров, потирая чуть влажный от сока простаты вход младшего. Син сжал колени, потираясь о дверь возбужденным членом и жалея, что они не устроились на чем-то более мягком. Но тут Лухан резко ввел в него палец и согнул его, отчего Исин закричал, изливаясь. Пальцы Хана размазывали сперму по все еще возбужденному члену младшего, а губы касались уха: - Это только начало... Лу опустился на колени, вынимая из Исина палец и касаясь слегка растянутого колечка мышц языком, проникая кончиком внутрь. Младший хрипло застонал, откидывая голову назад и сходя с ума от мягких, но сильных движений языка, а потом и добавившихся к нему пальцев. Лу разводил пальцы, сгибал их и поглаживал стенки, а как только коснулся простаты - Син вскрикнул, подаваясь ему навстречу. Поднявшись, Лу усмехнулся и, обняв свободной рукой Исина за талию, стал резко и быстро двигать пальцами по простате, отчего юноша почти сорвал голос и хрипел, извиваясь в сильных руках старшего, умоляя его престать мучить. Исин облизывал кровь с прокушенной губы, царапая все, что попадалось под руку. Задница горела под умелыми руками Лухана, она уже была влажной и приятно зудела, нуждаясь в члене. Что, собственно, ей и предоставили. Лухан вошел резко, в два толчка, почти выпрямляя Исина и прижимаясь грудью к его спине. Он потирал его до боли напряженные соски, сжимая их между пальцев, и не двигался, пока Исин не заныл, сжимая попку. Лишь тогда Лу схватил его за бедра и, медленно выходя почти до конца, стал толкаться обратно, заставляя Исина вскрикивать и плакать от удовольствия от каждого «удара», пытаться подстроиться под властные и сильные движения, сносящие крышу. Внезапно Лухан вышел из него, развернул младшего к себе лицом и, закинув его стройную ножку себе на бедро, продолжил трахать растянутую, горячую задницу, ловя крики и стоны своими губами, целуя лениво и пошло, посасывая его язык и наслаждаясь тем, что его Исин терялся в удовольствии. Чувствуя, что сдерживаться больше нет сил, Син часто-часто застонал, вцепляясь в плечи старшего, словно боясь потеряться, и резко выгнулся, сжимая в себе любовника и пачкая спермой его живот. Хан зарычал, делая последние глубокие и сильные толчки и чувствуя, как мозг сносит словно от выстрела дробовика. Он откинул голову, выстанывая через приоткрытый рот, и чувствуя, как его сперма тонкой струйкой начинает течь по бедру младшего. Довольно усмехнувшись этому обстоятельству, Лухан прошептал в искусанные губы: - Ночь только началась... Светлая макушка Лухана покоилась на животе Исина, тот перебирал дрожащими пальцами мягкие влажные волосы, не в силах даже пошевелиться, и лениво улыбался, а Лу разглядывал причудливые тени на светлой стене, думая, что ноющие щиколотки, несколько часов тряски в старичке-автобусе и слепящий свет железно-ламповых огней, обнимающих темную, влажную до черноты от недавнего дождя дорогу, определенно стоили этих мгновений.