F25.11/бес жив, пока жива память о нëм

𝒷𝑒𝓇𝓃𝒶𝒹𝑒𝓉𝓉𝑒 /— Да на что я вам наконец?/ Этот вопрос слишком часто занимал мысли совсем еще юного телом, но отнюдь не юного душой Ставровского. Брюнет был угрюм не по годам, оно и понятно, не каждому за двадцать два года жизни доведется дважды [а может и трижды] пережить свою собственную смерть. Несмотря на то статный молодой человек казался преисполненным энтузиазма принести в издыхающий мир частичку своего творения, быть увековеченным не делом, а словом. Можно было подумать, что его совсем не волновала суета, повсюду преследующая обывателя. Больше смешных людей и их низменных пороков его занимали лишь философские всплески, да разнокрылые яркие насекомые, одно из которых, навечно запечатанное за треснувшим стеклом, украшало своей синевой светлую комнату, где брюнет проводил свои особенно долгие дни. Взор его был затуманен практически всегда; то ли видеть этот мир, где ему, по собственному убеждению, не было места, казалось подобно изощренной пытке, то ли опьянение наряду с ярым злоупотреблением никотином не давало видеть сути без искажения.. Никто точно не мог ответить на этот вопрос, да и ответа никто не требовал. Николай. Имя, которое стало на удивление редко использоваться в наше время, в чем - то горделивое, в чем - то неказистое. Ставроскому оно не особо нравилось, носить на себе его было подобно ослабшей петле на тонкой шее, куда более ему прельщало называться Александром или, на крайний случай, Евгением, худощавый юноша часто сравнивал себя с Пушкинским героем произведения «Евгений Онегин». Он бы зачитывался им годами вновь и вновь, но проклятием для любителя испещрённой чернилами бумаги была невозможность долго читать, а уж тем более быстро вникать в суть прочитанного. Кажется, он и сам не помнил, в какой момент подобный недуг взял над ним вверх, да и имело ли это какое - либо значение вообще. Можно было подумать, что жизнь своего рода мученика нашего нелегкого времени была лишена и вовсе всего того, что делало людей людьми, однако краем глаза, ежедневно, за пределами дверного проема комнаты он подмечал одинокий силуэт, облаченный слишком часто для лишь совпадения во что - то клетчатое. Клетчатое от слова клетка, полагал он, клетки, как и любую иную несвободу, брюнет не выносил, они напоминали ему про самую большую клетку из виданных, клетку, от которой он бы и рад избавиться, но не в силах. Взамен болезненным рассуждениям А. предпочел прослушивание одной из значимых для него песен, он даже пару раз обмолвился, что хочет, чтобы ему и лишь ему кто - то посвятил ее. Напевая хрипловатым от курения голосом строки: «Bernadette, You are my liberty, I celebrate the day That you changed my history.» приверженец изысканного декаданса едва ли уловил неторопливое движение из дверного проема в свою сторону. Приоткрыв глаза он, к своему разочарованию с примесью пренебрежения увидел пред собой лишь глаза цвета пасмурного неба и небрежно скатывающиеся по плечам золотисто - медные локоны.