Я буду тебя целовать перед сном
Мы будем всё время только вдвоём
Я снова проспал и проснулся в обед
Прости, я забыл, что тебя нет
Руки будто сами выводили на слегка шершавой бумаге штрихи разной толщины, что складывались в портрет мужчины, назвать которого прекрасным мог
только он один. Выглядел он таким уставшим, будто за всю свою жизнь проспал лишь одну ночь: под глазами залегли глубокие тени, от которых, казалось, уже никогда не избавиться, на подбородке красовалась недельная редкая щетина, длинные угольно-черные волосы спутанными прядями лежали на довольно широких плечах.
Мужчина этот был
прекрасен не только внешне. Сильный духом, волевой и готовый пожертвовать собой ради беззащитных — таких обычно называли «настоящими мужчинами». Он был строг, но всегда справедлив, никогда не повышал голос и не срывался на окружающих. За это молодой человек, рисующий сейчас его портрет, и любил.
Таким он хотел бы видеть своего отца, например, или заботливого в своеобразной манере возлюбленного, с которым они были бы максимально не похожи.
Было в их отношениях лишь одно препятствие — этого мужчины никогда не существовало.
Мидория Изуку, а именно так звали этого молодого человека, — недавно окончивший университет художник, рисующий визуальные новеллы. Уже несколько лет он лелеял в воображении образ своего идеального отца-наставника-возлюбленного — человека, которого ему никогда не хватало, в котором он нуждался, как в воздухе.
Нежный взгляд изумрудно-зеленых глаз перемещается по чертам лица
нарисованного человека, на чуть полноватых покусанных губах расцветает улыбка.
Впервые за сутки Мидория встает из-за стола и наклоняется в разные стороны, хрустя позвоночником и шеей. В последнее время он не ел, пил исключительно дешевый растворимый кофе из продолговатых пакетиков, почти не спал, а потому сейчас зевнул так, что корочки в уголках рта полопались, сопровождаясь болью. Глаза слипались, мозг уже отключался.
Совсем скоро в его визуальной новелле должна выйти новая сюжетная арка, однако вместо работы он все равно занимался рисованием «в стол». Точнее, правда, было бы сказать «на стены», ибо вся его небольшая комната была увешана рисунками его, как выражалась его психолог, родительской фигуры. Пора бы наконец заняться делом, однако все были были забиты внезапно пришедшим в голову образом.
Вода, налитая из крана на кухне и выпитая практически залпом, не помогает снять усталость и напряжение. В горле отчего-то стоит ком, от которого никуда не деться, а в голове немного шумит — словно мысли превратились в отвлекающий от раздумий и раздражающий пчелиный рой.
На телефоне высвечивается сообщение от корректора: «глава готова?». Он всегда так писал: ни «привет», ни «пока», не использовал эмодзи, без которых Изуку просто жить не мог; появиться он мог совершенно в любое время и
наорать написать капсом: «ЕБАНЫЙ ДЕКУ» в случае, если отправить художнику пока нечего.
Отвечать не хотелось, однако он уже давно понял, что если не ответить Кач-чану в ближайшие пять минут, независимо от времени суток, то на телефон начнут сыпаться нескончаемые звонки.
Быстро напечатал: «пока нет» и выключил телефон, закинув его куда-то в угол.
Старые настенные часы своими скрипящими от движения стрелками, показывают 4:37. Скоро рассвет.
***
С течением времени все становится еще хуже.
Каждый новый день Мидория встречает, лежа на прохладному полу и чувствуя, как солнечный свет режет глаза. Спать на кровати в своей комнате не получается из-за обилия рисунков на стенах; от них становилось плохо, а выкинуть или хотя бы убрать в ящики стола, не поднималась рука. Да и бессонница давала о себе знать — всю ночь он бродил по небольшой квартирке, выключался лишь под утро — тогда уже было неважно, где и в какой позе.
Днем и вечером он рисовал, к ночи садился наконец за написание сюжетов. Однако, стоит сказать, делал он это не из большого желания: помогало отсутствие сна и гневные сообщения Бакуго из разряда «если ты, блять, не скинешь мне хотя бы два абзаца до утра, я тебе твой графический планшет в очко засуну».
Да, он всегда умел правильно мотивировать, — с нервным смешком признавал Мидория и садился за рабочий стол, включая ноутбук.
Часы за работой отчего-то тянулись медленно: час за семь, если не больше. Возможно, виной тому был некий творческий кризис, в который он свалился совсем недавно, после выхода первой части новеллы. Потому теперь, когда от него требовали вторую, сил уже не было совершенно.
Пальцы лениво переползали с клавиши на клавишу, скорость печати стремилась к нулю. Идей не было. Вдохновения не было. Сил не было. В голове какая-то каша из образов, мыслей и гиперфиксаций на чем-то, что, казалось бы, не достойно внимания. Не спасают успокоительные, которыми Изуку закидывается как не в себя, не помогает ледяной душ, медитации и чаи с травами. Ему так плохо от всего этого урагана чувств и ощущений, возникших непонятно отчего, что хочется буквально на стену лезть (чем он и занимается, закидывая на стену ноги без причины).
Он не может ни написать, ни нарисовать ничего путного, от чего вся работа встает, не успев начаться. Корректор и редактор давят со всех сторон, не давая расслабиться и сделать вдох. Да и сам на себя он налегает, ведь… чего он стоит без своих работ? Если он не творец, то кто? Бесполезный мусор, получается. Зачем ему быть, если он не может ничего создать?
Хорошо было бы поплакать, но слезы, как назло, не текут из глаз, а будто укатываются куда-то внутрь, наполняя его душу еще большим отчаянием.
На шестьдесят седьмой день своего кризиса Мидория чувствует, что может сломаться даже от одного язвительного комментария Кач-чана.
На шестьдесят восьмой день Мидория идет в офис как на расстрел: руки трясутся так, что из них вот-вот выпадет рабочий портфель, глаз периодически подергивается и до омерзения хочется курить, хотя он никогда этого не делал. Разве что с подругой за школой классе в десятом.
На шестьдесят девятый день Мидория знакомится со своим новым редактором, которого приставили к нему сверху, осознав, что старый просто не вывозит. Айзава Шота выглядит так, словно сошел с бесчисленных портретов, нарисованных Изуку. Хотя ему даже кажется, что сошел он к нему не с листов бумаги, а с небес, потому что так не бывает.
Не бывает так, чтобы в один из самых тяжелых периодов жизни пред тобой являлся человек, о любви которого ты мечтал последние пару лет, и чей образ бережно собирал в своем сознании.
«Бывает», — спокойно произносит Шота на все его «не может быть» и принимается за работу.
К удивлению всех вокруг, Айзава совершенно не прикладывает руку ни к текстам, ни к скетчам — ни к чему, он прикладывает руку к самому Мидории. Первым, что он делает для своего юного подопечного — сует меж его губ сигарету и зовет за собой на улицу, где они молча курят минут семь, после чего юноше достается подзатыльник, как бы говорящий: «за работу, малолетний распиздяй». Ему кажется, что Шота и Кач-чан сговорились, ибо методы мотивации у них идентичны.
Они не шибко много говорят, но неизменно ходят на перекуры, во время которых могут сверлить друг друга взглядами, после чего идти и продолжать работу. Айзава не пытается покорить автора речами о том, как хрупка и нежна натура творца и как важно дать себе время — он делает все по-своему.
Они не говорят о том, почему постоянно приносят друг другу кофе, почему Шота постоянно кладет крепкую ладонь на плечо Мидории и одобрительно сдавливает, почему для них совершенно нормально обняться во время перерыва и долго так стоять, почему так спокойно стирает пальцем уголь со щеки зеленоволосого. В какой момент это все стало привычным, ни юноша, ни мужчина, не поняли.
Мидория лишь заметил, что наконец стал спать по ночам.
Возможно, печальнее всех люди,
которые живут, ожидая того,
в чьем существовании не уверены.
