пришлось начать снова

ваня на кровати сидит, взгляд на часы наручные опускает и руку в волосы зарывает, оттягивая их, ждёт и не понимает, почему серёжа до сих пор не дома. он пальцы заламывает, комнату шагами измеряет, нервничает сильно и боится, что случилось что-то. серёжа телефон не поднимает и ваня уже смысла навязываться не видит: если уж он пропустил одиннадцать долгих звонков до «вы связались с голосовым ящиком абонента», то двенадцатый точно не поднимет. парень за время ожидания успел в магазин круглосуточный за кофе сходить, выпить его кружки четыре, выкурить оставшиеся шесть сигарет из пачки с наклейкой броской «рак лёгких», что в куртке зимней, давно богом забытой, оставил зачем-то, хотя бросил давно. ваня хочет спать, он вымотанным себя чувствует невозможно, но ждёт упорно, взгляд от часов почти не отрывая. в коридоре слышится звук скрипучий и тихий матерный шёпот. ваня подрывается сразу, чуть ли не бежит, на ходу с тумбой деревянной бедром сталкиваясь, и выдыхает облегчённо: серёжа. тот пьяный, конечно, ужасно, на ногах еле стоит и голову опущенной держит: в пространстве сориентироваться пытается. ваня к нему подходит, по спине гладит и руку чужую себе на шею закидывает. серёжа взгляд затуманенный поднимает, пытается на глазах напротив сфокусироваться, что цветом похожи на изумруд, на солнце переливающийся красками радужными, улыбается криво и говорит как-то тихо, с грустью еле заметной: – я такой, – паузу делает, стараясь говорить чётко, – еблан. прости. ваня его не слушает почти, в голове пытаясь понять, почему от серёжи духами приторными такими пахнет, до кровати доводит и укладывает аккуратно, чтобы серёжа головой о спинку кровати не ударился случайно. парень что-то бормочет себе под нос, носом в подушку зарывается, будто спрятаться хочет за кудрями своими чёрными, пока ваня одежду с него снимает и на стул рядом кладёт, складывая бережно. на кухню идёт, в стакан воды набирает и из шкафчика пластинку таблеток достаёт, чтобы если серёжа проснётся раньше, сам с головной болью справиться смог. ваня на тумбу всё рядом ставит, сам раздевается, рядом с серёжей ложится, обнимая того за талию и всем телом прижимаясь, вдыхает аромат новый, чем-то на конфеты ягодные схожий. серёжа в руках его замирает, даже на объятья не отвечает и, кажется, засыпает почти сразу. ваня не понимает ничего, на алкоголь всё скидывает и проваливается в тревожный сон, так и не уловив ещё одно «прости» на грани слышимости, что сказано было под тихие всхлипы и дорожки из обжигающих слёз. ваня просыпается неожиданно. в голове образы из сна непонятные, пугающие даже немного, всплывают, но он задумываться не хочет об этом. ваня голову в сторону поворачивает, видит на тумбе всё ту же пластинку без таблетки одной, пустой стакан, пару капель воды на деревянной поверхности, а вот серёжу не видит. сердце бешено биться начинает, пока мозг отчаянно кричит, что всё хорошо. в шкафу ваня не находит его одежды, на столе не лежат его спутанные наушники и электронная сигарета со вкусом банана, под кроватью не валяются тапочки его забавные, с медведем таким улыбающимся. ваня на кухню идёт и на холодильнике одинокий зелёный стикер замечает, на котором он список продуктов нужных оставлял обычно и снизу дописывал «люблю тебя! до вечера», если нужно было пораньше идти на учёбу, с предложением из слов четырёх: «прости, я тебе изменил» нет. нет-нет-нет-нет. это шутка какая-то? его серёжа не мог с ним так поступить. его серёжа не мог к себе кого-то, кроме вани самого, так близко подпустить. его серёжа никогда бы не позволил себе изменить. его серёжа в любви вечной клялся всегда, стоя на коленях и в глаза пристально родные смотря. это ведь его серёжа, его любимый кудрявый мальчик, его спасательный маяк в непроглядной тьме, его луч надежды в потоке мрачных мыслей, его таблетка успокоительная без побочек мерзких. серёжа – это его мир необъятный, играющий яркими красками. серёжа – его всё. но считал ли так сам серёжа? серёжа теперь, видимо, больше не его. ваня не помнит, как он провёл тот день. обрывками всплывает дрожь в руках сильная и боль в районе грудной клетки, где сердце уже к чертям забыло о нормальном ритме; сообщение старосте короткое: «сегодня на пары не приду», написанное через слёзы непрошенные и мысли о том, что он на бюджете вообще-то учится и за прогулы неоднократные его скоро выгнать могут, а прогуливал он ведь из-за серёжи, но как же сейчас плевать на это всё; сигарет новая пачка и мысли короткие: «лучше бы рак лёгких»; звонок саше с просьбой встретиться, а дальше лишь пустота и звенящая на утро голова, в которой события недавние не укладываются. ваня не помнит, как он провёл следующий месяц. вроде каждый день исправно ходил на пары, виделся на стадионе с друзьями, ездил навещать маму и даже заглянул к бабушке, никак не умолкающей о ваниной худобе и бледности лица нездоровой, но воспоминания эти будто кто-то специально из памяти стёр клячкой. ваня не помнит и лишь кивает устало друзьям, мол, всё в порядке, не беспокойтесь. он ведь так и не рассказал, почему больше пешкова не зовёт вместе с ними гулять. и навряд ли когда-нибудь расскажет. ваня пока сам себе признаться не готов, что с ним так поступили; что его предали, окунули в грязь с головой, заставили поперхнуться собственной любовью, выплюнуть её и наедине оставили, а ваня ведь с собой справиться не может: он смотрит на это кровавое месиво чувств, в котором мешаются бабочки, большие такие, красивые, правда с опаленными крыльями; мешаются увядшие лепестки пионов красных, его любимых цветов; мешаются острые осколки разбитой к чертям души, что на любовь сделала ставку слишком высокую. ваня не готов принять тот факт, что в нём ещё надежда живёт. не готов принять, что пешков в его сердце чистое, любовью невинной пропитанное, корни свои гнилые пустил, поселился в нём, как паразит, пробрался в каждую вену и артерию, шипами острыми в каждую клетку вонзился, чтобы не выдрать потом никогда, чтобы образ его перед глазами маячил и отравлял, как самый ненавистный наркотик; не готов принять, что он пешкову подарил целый космос со всеми его звёздами яркими и солнцем лучистым в самом центре, что руки замёрзшие и сердце греет, а взамен получил дыру чёрную, что насквозь через клетку грудную проходит; не готов принять, что до сих пор помнит поцелуи нежные пешкова, что на теле вани пеплом тлеющим остались, обжигая при каждой мысли об искуссаных губах, так походивших на лепестки цветов, собранных из оранжереи дьявола. ваня помнит и раз за разом в голове прокручивает, как пешков рисовал его на холсте, глазами хлопая восхищённо и повторяя «ванюш, ты – искусство» с интервалом где-то в минуту, а может и меньше. ваня помнит, как он к пешкову подходил, целовал его пальцы, в краске испачканные, в глаза карие пристально смотрел и шептал: «наша любовь – это искусство». ваня помнит, как пешков в их годовщину первую прибежал с бутылкой виски и букетом цветов красивых, тех самых пионов, что сорвал где-то по дороге домой. ваня помнит, как пешков как-то рассказывал о друге своём бывшем, изменившем возлюбленной, и, не стесняясь, презирал его и называл «предательской гнидой», ведь «распутство – удел слабых и неискренних». он именно так сказал и ваня на подкорке сознания у себя эти слова запечатал. ваня доверился искренне этим словам. он их впитал, выучил, каждую букву через себя пропустил; он им верил наивно, руки вперёд протянул и разрешил сковать себя цепями верности пустой. ваня на полу сидит в окружении фотографий с лицом чужим и бутылок алкоголя дешёвого, слова эти в голове проигрывает, будто пластинку заезжанную, но не хочет иглу в сторону убирать: нарочно себя губит. он слова эти навряд ли забудет когда-нибудь. он в голове будет иронично смеяться, а наяву от боли задыхаться и слёзы горячие кулаком стирать. у вани дни совсем не меняются - он в рутине этой увязает, как в болоте, но ему всё равно. его постоянно мысли одолевают одни и те же, он думает только об одном: лучше б сдохнуть. ваня никогда не боялся и не боится смерти. его не пугает вечная, одинокая пустота, что ждёт, злорадно ухмыляясь и к себе пальцем маня, когда он встанет за порог жизни; не пугает, что за этим порогом нет ничего: нет целей, нет родных и друзей близких, нет солнца лучистого и дуновения ветра. самое главное ведь то, что там нет мыслей. ваня не боится, потому что знает: рано или поздно конец всё-таки придёт. и тогда наконец-то ваня забудется. забудется навсегда. на долгое, бесконечное навсегда, что поможет не вспоминать о ранах кровоточащих на сердце, болью по всему телу отдающих и возвращающих в тот день. ваня не помнит, зачем на приглашение пешкова поговорить отвечает положительно, и он не хочет думать об этом, пока по ступенькам на первый этаж неторопливо шагает, отсчитывая зачем-то количество окурков под ногами. они встречаются в каком-то парке немноголюдном, садятся на лавочку синюю и некоторое время просто молчат. ваня сигареты из кармана достаёт, затягивается долго под пешкова взгляд пристальный и сильно удивлённый. задаётся вопрос одними губами: – ты ведь бросил? даётся ответ под смех нервозный: – пришлось начать снова. тишина. ваня сигарету между губ сжимает, в самые лёгкие отраву добровольно приглашает, выдыхает громко, глазами провожая каждый, едва уловимый дымный узор, цепляется взглядом за кудри, хаотично по плечам чужим разбросанные, и на мысли себя неутешительной ловит: он снова коснуться их хочет. – как ты? – слышится хриплый голос из-под капюшона чёрной осенней куртки. ваня хмыкает неопределённо и устремляет взгляд на сидящую напротив группу подростков, болтающих о чём-то своём и смеющихся заливисто из-за шутки девушки с короткими волосами и очками забавными на самом кончике носа, тушит окурок, а про себя смахнуть медленно, но уверенно нарастающую злость пытается. «как ты?» что пешков хочет услышать от него? восторженное «всё хорошо», слетающее с широкой улыбки? тихое «я в норме» с привкусом радости искренней? или ване нужно сказать, насколько паршиво он чувствует себя прямо сейчас? а может лучше сразу показать алые рубцы на нежной коже? ване нужно сказать, что он чувствует себя ужасно грязным в данный момент? или в подробностях описать каждую бессоную ночь? – с кем? – ваня бесстыдно меняет тему разговора, игнорируя вопрос пешкова. ему до самой далёкой и блеклой звезды что тот подумает о нём, ему всё равно, что тот хочет о нём узнать что-то. ваня пришёл на встречу за ответами на давно терзающие душу вопросы, и он их получит. плевать он хотел на это беспокойство притворное, в котором искренности, как в стакане воды на утро в тот день. мерзко. – с эвелиной, – следует короткий ответ. ваня молчит. в голове мысли со скоростью бешеной проносятся и всё на места свои становится: он ведь ещё в тот день задумывался, что духи эти сладкие ему до боли знакомы. – вы сейчас вместе? – нет, мы с того дня больше не виделись. и снова молчание гнетущее в воздухе повисает. ваня хочет поток мыслей в голове прекратить, но не может: они, словно река бурная, неугомонная, прорывают все барьеры, ломают платину и укутывают в себе, проникая во все отдалённые уголки сознания. ваня хочет домой, хочет на кровать завалиться и проспать ещё дня так четыре, пока информация новая в мозге будет обрабатываться. ваня исчезнуть прямо сейчас хочет, потому что ему ебано. ваня почему-то думал, что если узнает, что пешков с девушкой той отношений не заведёт, ему будет проще. эти мысли почему-то его успокаивали, они служили ему утешением, доказательством железным, что пешков не мразь последняя, но что-то как-то совсем не легче. – вань, правда, прости. я такая гнида, блять, – начинает пешков, нервно растирая лицо руками. в его словах сосредоточена вся боль, которую только может испытывать подорвавший такое важное и по истине бесценное доверие возлюбленного человек. краем глаза ваня замечает одинокую слезу, скатившуюся по впалой щеке пешкова, но его это не трогает. по крайней мере, он так думает, – я на самом деле отвратительный и я сам себя ненавижу. блять, я понимаю, ты не обязан меня выслушивать и прощать, просто, – пешков берёт побольше воздуха в лёгкие, чтобы продолжить говорить, но ваня перебивает его, уверенно встав со скамейки: – я и не собирался тебя прощать, – и уходит. на скамейке сидит одинокий силуэт. он смотрит прямо в спину уходящему, честно признаётся себе, что хочет сорваться, на коленях стоять прямо вот здесь, на мокром асфальте, умолять простить и он кричит, громко, отчаянно, пугая подростков до глаз широко округлившихся и на сердце вани шрам лезвием ржавым оставляя, хотя понимает, что бесполезно: – что мне нужно сделать? блять, я ведь не смогу без тебя совсем. – делай, что хочется, но уже без меня, – следует короткий ответ, слетающий с обкусанных губ и уносимый далеко за пределы вселенной порывом ветра. ведь неверность, как смерть, она не знает нюансов.