День сна равен жизни одной.
8 августа 2022 г., 13:41
Никто не будет скучать по нему. Ни дети, ни внуки. Вздохнут с облегчением, когда последний вздох сделает, а враги так больше первых обрадуются, получив известие о его кончине. Но дряхлый старик, подключённый к аппаратам, ни о чём не жалел. Вот странно. Когда смерть уже рядом, когда морщинистой кожей явственно ощущаешь дыхание холодное, должен сожалеть хоть о чём-то. О поступках, действиях, решениях, но ничего этого нет. Совсем.
Только хохотать хочется от сложившейся ситуации и яростно спросить: «Ну что, придурки, радуетесь, сволочи, что скоро дух свой смердящий испущу?». Но не может уже. Только взглядом всех прожигать.
Вот старший сын стоит совсем рядом. Актёр! Ну каков актёр. Такая скорбная мина, что лицо познакомить со своим некогда могучим кулаком хочется. Так хочется, что ненавидит свою немощность и желает перенестись назад во времени, в свой рассвет, когда и сила была, и красота ещё не угасла. Сына за притворство перед ним и эту ложь на лице ненавидит. А младший, за спиной брата своего спрятался, выглядывает. Девчонка! Просто девка: трусливый, мямля, вечно жмётся. Только и может, что за спиной брата стоять… Да что там, жить в тени старшего — это всё, на что способен его младшенький.
Но оба красавцы, конечно. Этого не отнять. Внешность его досталась. Только какой в ней толк? Бестолочи всё равно. Его ум этих сосунков обошёл. Империю, не один год создаваемую, развалят к чертям. Знает это. Не удержат, и, вероятно, раньше, чем сами думают, встретятся с ним в мире загробном.
И вспоминает. Вспоминает, что ещё помнит. Всю свою жизнь. И мать, и отца. Но не трогает воспоминание о родителях. Они образцовыми до тошноты были, правильные какие-то до горечи во рту. Если бы били его, издевались по-всякому, то он бы ещё мог понять от чего таким гадом получился, но нет же — любили его несмотря ни на что. Таких родителей все хотели бы иметь. И они были у него. А он не ценил. И сейчас даже не ценит ни их трудов, ни того, что детство у него прекрасным было. Но понимает, что жизнь отца и мать за что-то всё же наказала, раз у них родился он.
Потом школу вспоминает. Все его хулиганом с первого и до последнего дня называли. Чувством собственного величия напитанным. Безжалостным, эгоистичным, без всякой морали и каких-либо границ в нормах поведения. Да это не он хулиган, а все остальные бесящие его взор идиоты, поэтому лупил неугодных и просто на глаза неудачно попавшихся. А девчонки, начиная со средней школы и заканчивая старшей, сплошь шлюхами становились с его лёгкой подачи. Примерные ученицы, тихони или блестящие красавицы с ветерком в голове. Неважно кто, ведь кого трахать — без разницы. Все текли от его красоты, чем он и пользовался.
После школы университет. Тогда-то он и начал отыгрывать роль примерного красавца студента днём. Ему нравилось испытывать то чувство зависти, которое он в людях пробуждал. Взгляды ему в спину бросали и вздыхали, желая быть такими же. Очень-очень зря, ведь вне студенческой жизни он постепенно начинал подминать под себя преступный мир. И никто не догадывался об истинных причинах его ран на лице и прекрасном теле. Жалели, считая, что бедняжку хулиганьё уличное достаёт. А на деле это он всех доставал, превращая лица своих противников в месиво, сбивая собственные костяшки в кровь. Шаг за шагом, с самого низа. Тринадцать лет понадобилось, чтобы получить полный контроль, стать невидимой тенью, которая незримо правила всей страной. Ему нравилось, как от страха трепетали, только имя заслышав его.
Чон Чонгук.
Наверное, ещё с самого своего рождения Чонгук знал, что так будет. Всё нелегальное, всё запретное, всё страшное и всё низменное было в его руках. И деньги. Они, как пропуск в Ад. И Чонгук давал их, отнимал, вновь давал… О, ради денег люди и душу продадут, а близких так и вовсе. Поэтому у него и близких никого по-настоящему не было. Слабостей никаких быть не должно.
К детям своим он не испытывал всепоглощающей родительской любви. Пожертвовать ради них чем-то, уступить что-то? Никогда. Он равнодушно смотрел на то, как враги в прямом эфире потрошили его среднего сына. Сразу же после того, как Чонгук отказался плясать под их дудку, выразив твёрдое и уверенное «нет». Ради какого-то бесполезного ребёнка рисковать империей, которая в руках? Отдать конкурентам что-то? Нет… Империя важнее. Она кормит слишком многих, чтобы рискнуть ею ради кого-то одного. Даже если это его родной сын. Чонгук после умылся кровью близких тех, кто осмелился похитить и убить его сына на его же глазах, и глазах матери мальчика. Смотреть ублюдков при их личном присутствии заставил, страх испытать и ужас за погубленное будущее тех, кого они так любили.
Трогать то, что он считал своим — запрещено. Они тронули и забыли о расплате за это.
О да, его боялись. И как же внутри себя Чонгук ликовал, когда страха перед ним не контролировали. Лишь одного его присутствия достаточно. Будто чувствовали что-то. Интуитивно, на уровне подсознания. Не перечил никто ни разу, безропотно подчинялись и ниц падали, в верности клялись или же молили о пощаде.
А нет, одна нашлась. Но скорее она исправить его пыталась, а не перечила. Смело смотрела в глаза ему. И всё-то она в добро верила, а он-то знал, что партия эта проигрышная. Ну какое ещё добро, какой свет? К чему благородство? Сказочная дура, но эти попытки её… Цепляли, что ли? Нет, забавляли больше. Будто бы и у него совесть есть. Пыталась к его сердцу воззвать, внушить, что этот орган не только кровь гоняет в организме. И встретились они как-то случайно. Чонгук в пробке застрял, а она, лёгкой и беззаботной тогда ещё походкой, по тротуару мимо шла на учёбу в университет. И вот что он тогда в ней увидел? Не помнит уже. Но в паху тесно стало, несмотря на то, что весь её стиль говорил о какой-то скучной праведности. Сугубо приличная девушка, которая ещё не познала хлопот, но он то знал — это всего лишь видимость. За секунду буквально нафантазировал, как она будет стонать под ним, умоляя трахать её жёстче. В планах был этот же день, точнее вечер. Вот только эта, как оказалось, наглая особа, когда он догнал её на том тротуаре, пощёчину ему дала за откровенное предложение и фыркнула ещё презрительно. Задело. Впервые задело. Не привык. Ему не отказывали. Никто не смел. Чонгук слишком красив и притягателен, чтобы женщины помыслить об отказе могли. Из-за неё он даже усомнился в себе — неужели красота исчезала, растворялась во времени?.. И целью поставил — добиться эту нахалку, посмевшую мимо него пройти, любой ценой. И добился. Полгода промучился с её несговорчивостью, с её вызовом во взгляде. Ни разу даже не подумал почему-то применить силу к ней, а за полгода прикипел. Нет, не любовь это. Что-то другое. Привязался скорее, как к чему-то незаменимому, но не так, чтобы голову потерять, как какой-то придурок. И вот именно она и родила ему троих сыновей, из которых только двое дожили до праздника их жизни — его кончины. Только её он называл Чаги.
Она же не дожила. Умерла через девять лет после заключения брака с ним. И какой-то тихой она стала в последние свои дни, будто бы угасшей совсем. Она просила отпустить, просила отдать ей сыновей. Не слушал её. А когда ему сообщили, что она мертва, он даже узнать причины её смерти такой ранней не хотел. Её не убили, а иные причины знать не обязательно. Или страшно было услышать, что это он виноват? Организацией похорон не озадачился, помощникам поручил. Так, принял лишь соболезнования в похоронном зале. И подзатыльники грубые сыновьям раздал, а то сопли посмели распустить. Но не забыл, нет. Вспоминал порой. Часто. Ловил себя на том, что не хватало ему её тепла, слова доброго, даже осуждения от неё. А на могилу не приходил. Похоронили и похоронили. Ничего от его Чаги, кроме гниющих останков и костей, там всё равно нет. А фетиша на человеческие кости у него не было, так и смысл?
Дыхание мерзкое почувствовал, мерзлоту эту проклятущую на коже и в венах. Всё, минутки последние пошли. Подобралась, проклятая. А так ни о чём и не пожалел. Не для жалости он, а для мучений. Даже улыбается напоследок. Хорошая жизнь была, долгая.
***
— Повелитель, с возвращением! — его приветствует мерзкое существо, поклонившись. Маленький карлик со скрюченным хвостом и наростами, выпирающими на лбу, улыбается своими кривыми зубами и сделает всё, чтобы Повелитель довольным был. Сам же проснувшийся шею немного затёкшую разминает, когтистыми пальцами шевелит, похрустывая ими, и языком по пересохшим губам проводит. А потом улыбается, когда чувствует два крыла за спиной. Расправляет крылья свои, встряхивает, тлеющие угольки смахивая с оперения чёрного и те падают на раскалённую, будто бы из-под земли нагреваемую, поверхность. — Как долго я отсутствовал? — спрашивает у своего скрюченного, уродливого слуги. Какой же всё-таки мерзкий чёрт на вид. — День, Милорд, — шипит слуга, подлизываясь. Ластиться у ног его и пнуть его велит сам тот, о ком тут вспоминать запрещено. Удобно свалить вину за собственную несдержанность на другого, правда же? — Надо же, день… — удивляется, удовлетворённо слушая скулёж чёрта. — То-то выспался. Смотрит на владения свои. Сущий Ад, куда стремится каждый, но почему-то очень не хотят тут находиться, когда попадают. Интересно, почему? Не такое уж и плохое место. Пейзаж, правда, не мечта: кипит всё, бурлит, дожди из камней, бури сродни песчаным и огня много. Но сами же рвались оказаться здесь, а попав — не рады. Всё включено, всё бесплатно. Подумаешь, вечные мучения и страдания, пытки и прочие работы по перевоспитанию с методами не самыми сюсюкательными. Некоторым даже перерождение позволено — всё по-честному. Что заслуживает душа, то и получает. Но особо лютые души награждаются формой уродливой, вроде слуги его. Ух, как вновь пнуть захотелось трусящего рядом чёрта. Что, собственно, и делает. — Чонгук?.. — тихий, неуверенный голосок зовёт его, когда он шествует к трону своему. «Чонгук?» — мысленно имя на вкус пробует, повторяет. Поворачивается на звук позвавшего голоса. Отчего-то понимает, что именно к нему только что обратились. На женские очертания полупрозрачной оболочки смотрит. Она знакома ему… Уже встречал где-то эту душу? Но их тут несчётное количество. В «лицо» всех не знает и не обязан. — Как смеешь ты, грешница, к Повелителю свои жалкие руки тянуть! — слуга его уж очень сурово душу хлыстом огненным ранит, урон болезненный оболочке нанося, который ещё больше мучений и боли принесёт, чем полагающиеся грешнице страдания. — Чонгук… — а она всё тянется к нему, будто хлыст слуги ничто для этой души. — Это правда ты? Какую же эта душа боль испытывала при жизни, какая же должна быть внутри рана, чтобы не шарахнуться даже? Чёрта убогого останавливает в момент, когда тот вновь замахивается. Присматривается с любопытством. Щурит глаза свои чёрные, и вспоминает. Он недавно жизнь прожил человека, мужчины. Чон Чонгук. Властный, жестокий и самоуверенный в себе. Зацикленный на власти и красоте собственной. Такой бы точно в самом худшем месте Ада оказался, чтобы чёртом стать и застрять в чистилище на веки вечные. А эта душа принадлежала… — Чаги? — дрожащими губами произносит и голосом будто бы не своим, таким тихим, что даже чёрт с удивлением смотрит в его сторону. — Это действительно ты, — душа оступается, обессилено к ногам его падает, рыданиями исходя. Он к такому привык, грешные души часто, веруя в несправедливость, у ног его распластывались, стоило рядом с ними оказаться. Но в этот раз всё иначе, его ни о чём просить не будут. И плач души не из-за того, как с ней обращаются. Нет. Он уверен. — Но почему?.. — ладонь с чёрными, будто в саже побывавшими, пальцами ей протягивает и помочь душе хочет, чтобы она не находилась у ног его. А потом обвить руками, к себе прижать и спрятать в объятиях крыльев своих, которые от любого удара защитить могут. Он так желает оградить почти уже погасшую душу от ужаса здешнего. Но одергивает себя. Жена Чон Чонгука была самой доброй, светлой, даже всепрощающей. Ей не место в Аду было. Она — противоположность Чонгука. Он-то знает это. Но эта душа… Он видит, что на ней страшный смертный грех висит. Такой не прощают. — Ты?.. — не верит. Не хочет принимать. Но он видит и понимает почему она в Аду. Себя сама убила, а каким бы ни была при жизни хорошим человеком, всё равно в это место путь проложен из-за того, что жизнь обесценила свою. И внутри всё закипает, даже притихший слуга шарахается, ведь знает, что злость Милорда задеть так может, что мало не покажется. Это будут отнюдь не пинки, к которым и привыкнуть можно. — Почему?! — кричит на неё, а чёрный взор на секунду вспыхивает огнём ярким, в котором и сгореть можно, в прах обратиться в том пламени первозданном, которое он явил в ониксах своих. — Я не смогла избавиться от увиденного… Ты и меня вынудил смотреть! Когда я думала, что пойдешь на уступки, когда я надеялась, что ты выберешь сына, а не свою власть… Я верила, что хотя бы ради сына… Но ты позволил его убить! Своего ребёнка из-за чёртовой власти! — кричала душа жены Чон Чонгука. — А когда я просила меня отпустить, когда я хотела, чтобы у наших детей было нормальное детство, ты наоборот оградил меня от них. Не позволял видеться! Какой человек так поступает? Ты даже горе со мной был не в состоянии разделить, потому что способен лишь на равнодушие! Теперь я понимаю почему… И душа эта плачет. Она часто плакала из-за Чон Чонгука, всегда из-за этого человека, который мужем ей был. Он помнит это, как и помнит теперь, что слёзы эти не трогали его. Побочный эффект истинной сущности. Проживая жизнь, как человек он никогда не помнит о себе настоящем, но так или иначе натура проскальзывает и в смертной оболочке, которой по-мимо норова и внешность красивая достаётся. Этот Чон Чонгук прожил долго, до старости глубокой. Но вся его земная жизнь имела срок всего лишь дня в Аду. «Ты стала скучной, Чаги. По-твоему я монстр, да? Взбодрись уже наконец! Убери эту печаль со своего прекрасного личика. Встань рядом со мной, огради этих убогих ублюдков от меня, как всегда это делала. Живи дальше… Или умри!» — именно эти слова Чонгук сказал ей последними, а потом ушёл, не оглядываясь даже. Отходит от сломленной души на один шаг. «Какая же ты глупышка, Чаги… Простить можно сотню убийств, если найти оправдание, ложь страшную, блуд… Но самоубийство… Чаги… Ты в Раю должна быть, но не тут…» Глаза неприятно защипало. И осознаёт, как он это место ненавидит, что готов из-за одной души — чужой для него, но родной для Чон Чонгука — разнести и уничтожить. Нарушить порядок. Снова взбунтовать. Что ему сделать? Что угодно, лишь бы несправедливости этой не было… Но она убила себя, а Чон Чонгук даже этого не знал, потому что не хотел знать. Это он сказал ей умереть! Неужели сила его слова оказалась причиной? Если бы он был тогда собой, он бы ещё в это поверил, но у Чон Чонгука не было его силы. Просто Чонгук — равнодушная сволочь, а это был только её выбор. И ему всё равно. — Вечность теперь со мной проведешь, никуда не денешься, Чаги. Так хотела избавиться?! Теперь Моя! — оскаливается, клыки демонстрируя острые. Злость свою направляет на душу несчастной, посмевшей его так разочаровать. — Мучить эту душу хорошенько, лично буду контролировать! — даёт распоряжение, и в каждом уголке Ада слышно. — Добро пожаловать в Ад, Чаги. Из-за собственной глупости, ты отныне здесь навсегда. Отворачивается, глаза прикрывает и чувствует, как влага неприятная по щекам стекает. Крылья расправляет и абстрагируется от режущих слух звуков её плача, оставляя и душу её, и слугу своего, поведением таким удивлённого, внизу. Приземляется как можно дальше, на возвышенности одинокой, и кулаком в покрытый копотью и сажей камень ударяет, разбивая его. — Однако, я думал, что ис-с-сход иным будет. С-с-слишком долго с-с-смертным в этот раз был, — раздаётся речь сладким голосом прямо в остроконечные уши. — Пожертвуешь рогами, вос-с-скресишь… Вс-с-сего лишь рога… И без них можно… Нарушить порядок ведь так легко. Искуситель, конечно. Змеиные глаза внимательно изучают, будто бы истину уловить хотят или своё внушить. Красивое лицо со скучающим видом в итоге отворачивается от него, а равнодушный, но такой притягательный голос изрекает претензию: «Это моя гора. Утри с-с-свои с-с-слёзы в другом мес-с-сте, Повелитель. Прос-с-сто отвратительно!». И он прав. Слёзы — это самое отвратительное. Это то, чего не может позволить себе Дьявол.***
— И надолго интерес-с-сно хватит? — Искуситель закрывает свои желтоватые глаза, как только непрошеный гость его покидает. — Пора и мне познать эту с-с-смертную жизнь… — Тэхён, добро пожаловать в этот мир!
