Трещины и сколы

***

      Королевы в книгах были изящны и грациозны. Статные барышни и благородные красавицы — так их назвали вельможи и другие аристократы, восхищённо вздыхая вслед. Они росли в каменных замках и роскошных особняках, доверху забитых изысками, обучались этикету и другим наукам, ходили на балы и прятали лукавые улыбки за веерами ручной работы.       Хистория же не ходила даже в школу. Днём она, взлохмаченная и раскрасневшаяся, носилась по ферме, а ночью читала книги про милых нежных девочек, которые нравились людям за послушность.       Хистория подражала этим девочкам ещё до того, как ей приказали притвориться Кристой Ленц и вступить в кадетский корпус, но это не работало: дети кидали в неё камни, а мать смотрела волком и жалела о том, что породила её на этот свет.       Имир полюбила её не за послушность. Она раз за разом вскрывала червивое нутро Хистории, и каждое её действие и серьёзный взгляд твердили: «Это ты, настоящая ты. Покажи её людям, она намного лучше фальшивки Кристы, и мы обе прекрасно об этом знаем, не так ли?»       Хистория жеманно хихикала и продолжала скрывать настоящую личность. Каждый день её провожал напряжённый взгляд Имир и её колкие тычки в цель.       — Ты хочешь быть хорошенькой? Не ври ни себе, ни людям, — говорила Имир и надменно задирала подбородок.       И Хистория каждый раз робко препиралась с ней, пытаясь доказать свою точку зрения и остаться в образе Кристы, в то время как плечи Имир расслаблялись, а желваки на лице расслаблялись. Не исчезала только затаённая глубоко внутри печаль.       Потом всё вновь и вновь повторялось. Хистории было трудно забыть ненавидящий взгляд матери и глумливые крики детей. Ей было трудно не вспоминать нож у горла, когда ей говорили скрыться с глаз долой и лгать всем вокруг о существовании бедной девочки Хистории.       Никому, кроме Имир, Хистория была не нужна. Обуза и глупая девчонка, не нужная родной матери дочь — всё это она. Если бы не превращение Имир в Зубастого титана на той башне, в которой они были зажаты в ловушку много лет назад, маска Кристы так и осталась бы намертво приклеенной к лицу Хистории.       Она так и осталась бы фальшивкой. Так и осталась бы никем для разведкорпуса и друзей, которые приняли её истинную личность и сражались за её свободу. Имир была права, ведь людям удалось разглядеть в ней нечто ценное и важное. Разглядеть друга и товарища.       Жаль, что Имир так и не увидела величие, к которому Хистория пришла, раскрыв себя. Наверное, она бы нахально улыбнулась и горделиво приосанилась.       — Вот это моя Хистория! Горжусь! — так бы она сказала, и Хистория прижалась бы к Имир, напрашиваясь на тёплые объятия и мягкие поцелуи.       Поцелуи, которых не было, а теперь уже никогда и не будет. Силу Имир наверняка передали кому-то из агрессивно настроенной Марлии, чтобы потом прийти на остров и уничтожить то, ради чего Хистория стала королевой.       Имир убили. Имир съели заживо, чтобы отобрать силу, которую она не просила. Имир сожрали, а наивные мечты о том, чтобы навсегда остаться вместе, рассыпались.       Она просто хотела жить без сожалений.       Воспоминания приносили боль. Ухмылка Имир и её смуглая кожа, усеянная веснушками, громкий и немного резкий голос — всё это заставляло Хисторию плакать по ночам в подушку. Правильная — Хистория ненавидела её, она ненавидела её жеманность и послушность — Криста не позволяла себе выть и скулить, а Хистория, брошенная с разбитым сердцем, теперь была королевой, которая не должна была выглядеть убитой горем, а потому каждое утро заново собирала себя по частям, чтобы выйти на трибуну и улыбнуться жителям стен.       Разбитое сердце как разбитая ваза: осколки разбрасывало повсюду, и если бы их начали собирать и склеивать, то остались бы уродливые трещины и сколы, шрамы на фарфоре и сердце.       Иногда эти самые шрамы ныли, и Хистория прикрывала веки, надеясь получить мягкое прикосновение Имир и услышать ободряющий шёпот, но сталкивалась лишь с холодом маленькой комнаты: стены дворца давили и сжимались клеткой вокруг Хистории, и она не могла оставаться в королевских покоях ни на секунду.       Одиночество съедало её, а перед глазами маячило лицо Имир.       Титул королевы служил на благо друзей Хистории, пережёванных бесконечной битвой с титанами и которых она поклялась защищать так, как не смогла защитить Имир, которую никогда не смогла бы забыть — настолько сильны были чувства. И иногда наступал час, когда Хистории хотелось уничтожить то, что она любила, чтобы оно её больше не мучило.       Иногда Хистория заносила письмо, написанное неуклюжим почерком Имир, над плавящейся свечой и едва сдерживала злые слёзы. Воск капал, а пламя норовило облизать огненными языками пожелтевшую от времени бумагу. Рядом стоял высокий бокал с белым вином, от которого во рту ощущался послевкусие карамели и ванили.       Мягкий вкус заставлял голову идти кругом. От опьянения мысли сбивались, а перед глазами стоял образ живой и необычайно добродушной Имир. Её ласковый голос шептал на ухо какие-то нежные глупости и шутки, присущие исключительно Имир, а также твердил:       — Живи для себя, я хочу, чтобы ты была счастлива.       И Хистория, насмешливо изогнув брови, горько отвечала:       — Без тебя не могу.       А затем одёргивала руку с письмом, жалобно всхлипывала и прикрывала глаза.