Возвращайся

Кэйа не курит пафосные сигареты. Ему, если честно, вообще плевать что курить, но он намеренно берет самые мерзкие и вонючие. Такие, чтобы запах на одежде и в волосах оставался долгое время. Ему нравится бесить Дилюка. Нравится наблюдать за тем, как тот морщится недовольно, кривит губы и старается держать дистанцию. Вот такой он. Правильный, хороший и вообще мальчик-золото. Его следы на земле едва ли не целуют, вот он каков. Кэйу считают неудачником, исчадием ада и горем семьи Рагнвиндр. Хотя он даже частью этой самой семьи не является. А что еще говорить-то? Бедный мальчишка, родители у него неблагополучные. И Кэйа от них ничем не отличается. Он на фоне Люка какое-то неудачное подобие человека. И хочется скрыться от липких осуждающих взглядов. Кэйе кажется, что он вплетенная муха в паутину. Ему остается лишь дожидаться финала своей жизни. Не дергаться лучше, попытки выбраться лишь сильнее спутают. Альберих забирается на крышу, вылезая из окна своей комнаты. Звезд почти не видно и это не то, чтобы грустно. Это никак. Совсем. — Через пару недель уже станет холодно, — бормочет Дилюк позади. Он набрасывает на съежившегося Кэйу плед. — Тебе стоит достать теплые вещи. — Да, — кивает он. — Наверное. Он оборачивается на Рагнвиндра. Хочется проявить слабость и сказать наконец: "Останься со мной, пожалуйста. Не уходи никуда". Но он молчит. Все что дорого его памяти заключено исключительно там. Альберих не произнесет и слова. В этом нет никакого смысла. Он не чувствует прохлады, и ему не бывает жарко. Это ощущается как смерть, наверное, Кэйа не совсем уверен. Он никогда не был уверен в чем-то, и это вряд ли является поводом для гордости. Даже искорки далеких звезд на небе и то живее, чем он. — Как ты? — Дилюк усаживается рядом. — У меня все в порядке. Кэйа знает, что хочет расплакаться как последняя сука, но лицо его остается безэмоциональным. — Раны давно не болят, — усмехается Кэйа, выворачивая запястья. — Мне уже даже курить не хочется. — Это хорошо, наверное, — поджимает губы Рагнвиндр. — Да, наверное. Они оба молчат. Тишина горькая и топкая, в ней утонешь при любых условиях. — Когда уезжаешь? — Через неделю. — Здорово. Альберих натягивает улыбку на лицо и устремляет взгляд в никуда. — Я помню как ты не мог перестать реветь, когда нашел меня, — смеется он. — Думал я умираю? Дилюк не отвечает. — Я пытался. Дилюк выдыхает шумно и жмурится. — Я помню, как ты не спал всю ночь. Хотел убедиться, что со мной все в порядке. И ночь сегодня темная настолько, что даже собственные ладони не разглядишь, как тогда. Но Дилюк все равно почему-то ярким пятном на сетчатке отпечатывается. Ярким, горящим пятном в серости и грязи. Пятно, которое надо бы оттереть, да все никак не выходит. — Прости, Люк, я все проебал. И искренности в этом нет. Потому что Кэйа опустошен ровно настолько, насколько стакан с водой может быть полон для умирающего от жажды. — Уезжай отсюда поскорее, совет от старшего, так сказать, — Альберих мнет меж пальцев мягкую ткань пледа, и ногти скребут по бугристым волокнам раздраженно. — Уезжай. — Я уеду, — кивает Рагнвиндр. Кэйа усмехается. Дилюк всегда так. Каждый раз говорит, что уедет. Улетит и чтоб с концами. Только билеты на самолеты, поезда и автобусы прогорают. Дилюк бежит скорее, пытаясь успеть, но делает круг и возвращается. Сюда, на крышу, чтобы вдыхать ненавистный запах табака, самого вонючего, который Альберих только сможет сыскать. Дилюк протягивает ему ладонь и просит держать ее крепче. Говорит, что на равнинах этих вырастит цветущий сад. Ему хочется верить. И звуки тихой речи Рагнвиндра для Кэйи самые ценные. — Я буду ждать тебя здесь. Всегда. Дилюк об этом прекрасно знает, конечно же. Потому возвращается. Он возвращается, чтобы знать: Кэйа жив. И Кэйа, в благодарность, действительно пытается оставаться в живых, как бы тяжело ему не было.