Nightmare

Здесь темно. Непроглядно темно и ужасно холодно. Так холодно, что тело все покрылось мурашками. Так холодно, что те отказываются сходить… Здесь холодно настолько, что с губ срывается тонкая, легкая дымка пара, если выдохнуть. И так тихо, что этот выдох отдается от холодных каменных стен оглушающим эхом, заставляет вздрогнуть и обернуться, но не увидеть совсем ничего. Здесь темно. Непроглядно темно и холодно. Ощущение того, что стены узкого коридора без дверей и окон сжимаются, а на плечи весом в несколько тонн давит потолок, Чонгука не покидает, вынуждая идти… просто идти вперед, продолжая дрожать и пытаться разглядеть в кромешной тьме хоть что-то… хоть что-нибудь. Но ничего не видно ни впереди, ни сзади, ни сверху… ничего не видно внизу и приходится идти на ощупь, спотыкаясь о камни и какие-то ямы. Просто идти в надежде увидеть хоть что-то. Свет, хотя бы немного света… хотя бы немного тепла почувствовать. Но проходит время, кажется, — целая вечность, ничего не меняется — здесь так же холодно, так же совсем ничего не видно… Нет, меняется, все-таки. Здесь теперь и не слышно совсем ничего. И Чонгук понимает это не сразу, просто в какой-то момент пинает носком своей обуви камень и не слышит, как тот ударяется о другие или глухо падает наземь… А потом сверху капает что-то прямо на лицо Чона, что-то влажное и не понятно какого цвета… а потом капает еще и еще, будто идет редкий дождь, очень редкий и очень холодный. Только вот неба не видно. И не слышно падения капель на землю. Не слышно совсем ничего. Гук пытается что-то сказать, но выходит лишь пошевелить губами. Звука нет, когда он шепчет, когда говорит в полный голос, когда кричит, что есть мочи, свои надрывая связки. Ему страшно, безумно страшно… он здесь совсем один. Возможно, ослепший, оглохший, возможно, совсем одинокий, потерянный… сердце в хрупкой грудной клетке быстро, бесшумно стучит, а конечности предательски немеют. Немые губы дрожат, трескаясь от холода, а Чонгук идет… просто идет по темному коридору, едва переставляя ноги и чувствуя себя брошенным и оставленным, всеми забытым… одиноким. Вечность уходит на поиски выхода, Чонгук прикасается к стенам, на ощупь шершавым — каменным. Они холодные очень, влажные, липкие… парня передергивает от страха, он тяжело сглатывает, но продолжает опираться на стену в надежде найти выход, в надежде, что сможет пройти еще хотя бы немного… Здесь холодно, поэтому нельзя останавливаться. Если Гук перестанет идти — он может замерзнуть насмерть. Поэтому парень должен, он должен просто идти… как бы тяжело ему ни было, как бы ему ни было страшно. Он просто должен двигаться. Мимо что-то пролетает, задевая крылом чонгуково ухо, он пугается очень сильно, отшатываясь в сторону, прижимается спиной к стене, старается разглядеть что-то и отдышаться, но ничего не видно… и отдышаться не получается, не выходит успокоить напуганное сердце. В голове на повторе мантра: «все будет хорошо». Но Чонгук ей совсем не верит, позволяя одежде пропитаться противной скользкой влагой, стекающей по стене. Становится холоднее. Сил почти что не остается. Чон пытался в самом начале мыслить рационально, думать логически. Если что-то течет по стенам и не мочит его уставших ног, это что-то должно куда-то деваться. Но оно девается в никуда, в никуда исчезает, не принося Гуку ни капельки облегчения. Ему очень страшно и он не понимает совсем, как он здесь оказался и почему. Как отсюда выбраться… он не знает вообще ничего. Ничего… Страх и ужас липнут к нему, замерзшему и лишенному сил, к нему липнет отчаяние, заворачивая парня в отвратительный кокон, лишающий последней капли надежды. Чонгук слишком устал, чтобы двигаться дальше. Чонгук слишком напуган, чтобы просто стоять. Бледная кожа берется ручьями холодного пота, по позвоночнику вдруг неожиданно проходится холодок. Чонгук замирает. Он ничего не видит, не слышит даже шороха, но чувствует, что изменилось что-то. Мелко задрожав, брюнет старается не шевелиться и не дышать. Почему — не знает, знает только, что должен не издавать ни звука — иначе не выживет. Расплакаться хочется очень, но Чон стойко сжимает губы и душит внутри рыдания. Не дышит. Но чувствует, как пугающе близко к его лицу чьи-то губы растягиваются в ужасающей ухмылке. — Нашел, — хрипло и очень пугающе. Чонгук бежит. Он бежит, что есть мочи, точно зная: тот, кто его искал — хохочет. Дает фору своей маленькой милой зверушке, загнанной в угол, а если точнее в коридор без выхода, без конца и начала, догонять совсем не спешит… Чонгук не слышит ни голоса, ни движений того, кто в его голове прорисовывается как некто ужасный. Кто-то пугающий и отвратительный, кто-то опасный очень… Гук бежит, тратит на бег последние силы, но не останавливается. Спотыкается и поднимается вновь, он просто бежит… даже если некуда, он должен попытаться хотя бы отсюда выбраться. Он должен остаться в живых. — Куда же ты, мы ведь даже не познакомились, — растягивая уродливый рот, занимающий большую часть лица, тянет чудовище, чем-то похожим на щупальца ловя чонгуковы ноги. Он беззвучно кричит, когда падает наземь, а чудище снова хохочет. — Ты забавный, — ухмыляется нечто, обдавая своим ледяным дыханием лицо замершего и сжавшегося Чонгука, который совсем ничего не видит, но почему-то прекрасно знает, что тот довольно растягивает шире свои губы. — Сам меня выдумал, сам испугался. Немного нечестно, ты не считаешь? — Я не понимаю… — Ты призвал меня сам, ты меня создал, — гремит совсем рядом чудовище. — Ты ведь так не хотел быть совсем одиноким. Вот, я здесь. Пришел составить тебе компанию. Разве ты мне не рад? Почему убегаешь? Или ты передумал? Скажи, что не хочешь видеть меня, и я снова исчезну. Чонгук распахивает дрожащие губы, пытается сказать, прокричать, что не хочет видеть чудище перед собой, но ни звука с его языка не срывается. — Что же ты молчишь? Просто скажи мне и я уйду. — Уходи! Уйди, исчезни! — кричит Гук, но его совершенно не слышат. С каждой долей секунды сердце парня все чаще бьется, он вопит и молит неслышно, срывает голос… Чонгук не замечает, когда начинает плакать и мотать головой, нескончаемо шевеля губами. Он надеется, что его поймут, по губам прочитают, по глазам… — Умоляю, уйди… пожалуйста… Гук рыдает, потому что знает — существо перед ним не исчезнет, сколько бы раз он его не просил об этом. Гук дрожит теперь вряд ли от холода. Легкие будто объяты пламенем, тело болит и немеет… парню страшно, безумно страшно. Он кричит, но сам себя больше не слышит, и пытается вырваться, когда щеки касается тыльная сторона ладони чудища, слишком похожая на человеческую, а на ушко шепчут едва разборчивое: «Ты не один, Чонгук, я всегда с тобой рядом». Ноги все еще скованы крепко огромными щупальцами чудища со ртом Чеширского кота и паучьими глазами. Сквозь ряды заточенных зубов прорывается змеиный язык и проводит по губам на манер человеческого. В темноте, в которой ничего по-прежнему не видно, Чонгук все-таки видит его, тот пробирается в голову парня живым образом, желая с ним познакомиться. Чона от ужаса колотит… лучше бы он никогда-никогда его не видел. Никогда-никогда… — Ты больше меня не увидишь, — ухмыляется нечто, прочитав мысли Чонгука и окольцовывая его шею своим щупальцем. Воздуха не хватает тут же, на шею со всех сторон давят, причиняя боль, душат… Чонгук не кричит, он впивается пальцами в щупальце, вонзает в него свои ногти, пытается хоть немного ослабить хватку. Чудище только ухмыляется, склоняя набок голову. Из последних сил Гук сопротивляется, пытается дышать, вырываться… ничего не получается, он лишь слышит надменный хохот и рвется прочь из плена, с каждой секундой слабея. — Гук… — осторожно, ласково… заставляя сердце Чона совсем замереть. Чонгук резко распахивает глаза, жадно глотает воздух, будто прятался долгое время под толщей воды; широко раскрывает рот, тяжело дыша, и дрожит всем телом, чувствуя, как громко и быстро в груди колотится сердце. Ему страшно… ему очень-очень страшно. Взгляд, едва успев сфокусироваться, цепляется за присевшего рядом с кроватью Тэхена, ладонь которого мягко гладила уже какое-то время плечо Чона. Глаза моментально наполняются слезами. Это сон… просто сон, ничего больше. Гука трясет от страха, не покинувшего до сих пор его тела, от облегчения, трясет из-за рвущихся наружу рыданий. Ему тяжело и стыдно, что вот он весь такой взрослый и самостоятельный снова проснулся в поту с выпрыгивающим наружу сердцем, что он снова чувствует влагу под веками. Тэхен не говорит ничего, только смотрит взволновано, гладит плечо, поправляет намокшую челку. Гук за его ладонь крепко цепляется и не решается произнести ни слова. Вдруг ничего не получится? Вдруг он… как во сне не сможет ни звука произнести? Проходит пара минут, прежде чем Тэхен ложится рядом, пролезая под одеяло. Парень тут же раскрывает для Чона объятия, и Чонгук, не раздумывая, подается ближе, всем телом прижимаясь к любимому. Под головой теперь вместо подушки рука Тэхена, лицо надежно спрятано в его груди, руки могут крепко-крепко обнять его тело… и не отпускать. Никогда-никогда. Ни за что на свете. Тэхен обнимает в ответ ничуть не менее крепко. Ласково гладит чонгукову голову и молчит, слишком хорошо ощущая, как парень в его руках дрожит. Гук нервно сглатывает, пытаясь прогнать ужасные образы, слишком яркие, слишком живые… страшные слишком. Старательно выгоняет их из своей головы. Понемногу начинает получаться. Постепенно развеиваются страхи, выгорают пугающие образы, адреналин покидает сосуды… В руках Тэ хорошо и тепло, в них Гук может расслабиться… нет места в целом мире безопаснее, чем объятия Тэхена. Чонгук знает, Чонгук это чувствует. В них комфортно, в них мягко, в них очень тепло. В них сладко очень, если можно так вообще говорить про объятия. Нет, даже если так не говорят. Ведь Чонгуку в них очень сладко и трепетно. В них ничего не страшно… Чонгук больше всего на свете любит объятия Тэ. Очень-очень любит. Через некоторое время, парень больше не трясется, прижимается ближе и расслабляется полностью, глубже вдыхает любимый запах, позволяет клеткам крови им насытиться и разнести по организму, доставить к каждой нуждающейся в нем клеточке. Никого не обделить. Заполнить им все пространство в себе и окончательно вытеснить ощущения и мысли о дурацком сне, напугавшем Гука до чертиков. Гук не дрожит больше под теплым одеялом, но его греет совсем не оно. Его греет Тэхен и его непрекращающиеся поглаживания спины и волос, его поцелуи в макушку, его теплое дыхание, играющее с волосами Чонгука, размеренно расширяющаяся грудная клетка. Чонгука греет Тэхен. Он Гука успокаивает очень и расслабляет. — Снова кошмар? Гук слабо качает головой, потираясь носом о грудь любимого. — Я рядом… — шепчет Ким, мягко целуя в макушку, прижимает к себе Гука ближе, нескончаемо гладит и умирает, умирает от сожалений, что не смог уберечь от кошмара свое сокровище. Во всем Тэ виноват, если бы только Гук не заснул без него… если бы Ким был рядом, его счастье спало бы сладко и очень спокойно. Если бы только Гук засыпал рядом с Тэ…. — Прости, — он снова целует макушку Гука, пытается обнять того крепче. Знает, что виноват, вину свою ощущает хорошо слишком. — Прости, Чонгук, мне так жаль… — Все в порядке, — отнекивается Чон, уже почти отдаваясь сну снова. — Я разберусь со всеми твоими кошмарами, убью всех чудовищ, прогоню всех злодеев, — обещает серьезно Тэхен. Гук улыбается слабо, чувствуя, как его тело охватывает тепло и ласка, подаренные Кимом. Он верит. Верит, знает и чувствует — так и будет. Тэхен защитит от всего, от всего спрячет, укроет… Тэхен ни за что не даст пострадать. — Не нужно ни с кем сражаться. Просто будь рядом «Просто будь рядом и дальше кутай меня своим теплом и обволакивай своим ароматом. Расслабляй своими объятиями и заставляй забыть обо всем на свете… просто будь рядом, будь со мной. Мне больше совсем ничего не нужно…» «Ты не один, Чонгук, я всегда рядом с тобой» — чудовище соврало. Его нет, его не существует. Чонгук больше его никогда не встретит. Никогда-никогда. Но чудовище не ошиблось — Чон Чонгук не один, он не брошен и не потерян. Чонгук не одинок. Глубоко вздохнув, Гук вновь трется о футболку на груди Тэ своим носом и засыпает под приятный шепот и ласковые поцелуи в волосы, чтобы в этот раз видеть прекрасный сон.