Не дотронуться, не надышаться...

Он просто оборотень: морда, покрытая жёстким и густым мехом; спутанная грива на спине; мощный торс, в полнолуние разрывающий любую человеческую одежду; жажда крови и отсутствие ненужных вопросов. Мало ли, кем он там был и кого съел? Он существует здесь и сейчас, остальное в прошлом. И в будущем, если оно наступит. Она — Индииша, баньши: призрачная фигура в платье давно ушедшей эпохи. Волосы её посеребрены смертью, черты лица тонки, а губы изогнуты печально и немного капризно. В её глазах печаль и непонимание. Иногда, забывшись, она зовёт любимого. Того любимого, что предал её. Того, которому она отомстила так страшно, что переродилась под нежный шёпот Мортис, богини мертвецов. В такие моменты маленькие жёлтые глазки оборотня наливаются яростью, когти скребут землю, словно он хочет раскопать могилу того мерзавца и разорвать его на сто, нет, сто тысяч кусков! Если, конечно, Индииша не сделала это первой: кто знает, как именно она осуществила свою месть? Оборотень молчит, даже короткого воя не вырывается из его пасти. Хотя ему хочется высказать слишком многое. Что кем бы ни был тот паскудный возлюбленный, сейчас он мёртв и вряд ли в ближайшее время воскреснет. Что нынче у баньши есть защитник, который никогда не предаст, никогда не сбежит, будет сражаться за неё до последнего, и даже смерть из её тонких белых рук примет с радостью... Но больше всего оборотень боится огорчить свою прекрасную баньши, которая и так слишком много пережила в посмертии, а придётся пережить ещё больше, ибо кругом война, и Мортис отдала приказ завоевать человеческие земли. Индииша относится к приказу так же, как ко всему прочему — безразлично, полностью уйдя в свою печаль, в свои грёзы. Оборотень не возражает. Пока на привале баньши пересматривает видения прошлого, он тоже вправе помечтать. Его грёзы очень яркие, очень плотские, и в них Индииша жива. А может, мертва, тут оборотню действительно всё равно, но плоть у неё есть, и он кусает её нежное тело, кусает осторожно, чтобы никоим образом не навредить, лишь обозначить, кому Индииша принадлежит, — кусает и тут же зализывает раны горячим шершавым языком; ластится, подлезая под руку, точно нашкодивший щенок. Иногда в мечтах он ласково расчёсывает когтями её серебряные волосы, укладывает их в простенькую причёску, закрепляет заколкой, наспех вырезанной из чьей-нибудь кости — лучше бы из ребра её дрянного возлюбленного, но... тшш, о таком и думать нельзя, иначе Индииша огорчится. Этих заколок у оборотня уже с десяток, он теряет их и делает снова, безошибочным нюхом тёмной твари выискивая очередного мертвеца и выбирая более-менее сохранившуюся кость. Увы, подарить их баньши можно, но бессмысленно — они пройдут сквозь призрака, словно нож или коготь, не причинив вреда, но и не принеся пользы. Но Индиише иногда нравится смотреть, как оборотень работает над безделушками, и потому он не забрасывает это дурацкое, по чести сказать, занятие. Впрочем, куда чаще, куда дольше оборотень мечтает совсем о другом. В его грёзах платье слетает с баньши, точно ветхая занавесь с повозки торговца, которую они как-то остановили: Индииша, взмахнув платочком, парализовала человека, а оборотень не торопясь перегрыз глотки и ему, и лошадям. Славно они тогда попировали, а лекарств запасли на несколько битв вперёд... И вот если бы у Индииши было обычное, земное тело, то оборотень повалил бы её тогда на жёсткие доски, а то и прямо на пропитанную чужой кровью землю... нет, нет, не так — нужно подстелить что-то мягкое. А ещё лучше — завалиться на жёсткую и грязную землю самому, а баньши посадить сверху, и пусть делает с ним всё, что угодно, хоть душит, хоть ставит клеймо обработанным особым образом магическим железом... Всё, что угодно, лишь бы улыбалась ему, совершенно обнажённая и бесстыдная, лишь бы нанизывалась на него, сама задавая ритм, забирая и отдавая, лишь бы тёрлась мягкой, белой грудью о его шерсть, заставляя скулить от счастья! Оборотень и впрямь скулит, еле слышно, отвернувшись, кончая на бесплодную землю, по которой еле слышно шуршит перекати-поле. Индиише безразлично. Она глядит в костёр невидящими глазами и бормочет: «Любимый, как я могла тебя предать?» Под ладонью оборотня хрустит очередная подобранная где-то кость. Пускай. Пускай так. Главное, что сейчас с Индиишей он, а не этот... вот этот, по которому она убивается. Разыскивая которого она убивает. Но если бы оборотню предложили поменяться с этим ублюдком телами — он не сомневался бы ни мгновения. Даже зная, что потом умрёт. В конце концов, что такое смерть? Он уже умирал, и воскресал, и боль от убийственных заклятий — совершеннейшие пустяки по сравнению с тем безумным и горьким жжением в груди, названия которому оборотень не знает, но чувствует ежесекундно. Ведь он ни на секунду не расстаётся с Индиишей. Их путь лежит в зелёные долины, что должны покрыться гнилью и плесенью, мимо столетних лесов, которым суждено обратиться в прах, и плодородных полей, где сейчас золотится пшеница, а останется лишь потрескавшаяся, бесплодная земля. Индииша плачет, когда втыкает в землю жезлы, убивающие всё живое, но глаза её сияют, и слёзы от этого выглядят драгоценными жемчугами. Оборотень хотел бы собрать их в горсть и выпить. Жаль смотреть, как они развеиваются на ветру сверкающими искрами. Оборотень даже подставляет когтистую ладонь, но до неё ничего не долетает — слёзы Индииши бесплотны, как и она сама. Однажды путь им преграждают имперцы — архимаг, два лучника и охотник на ведьм. Оборотню опасен лишь лидер — человеческий волшебник, чей крючковатый нос мрачно торчит из-под шляпы с нависшими полями. Ни стрелы, ни меч не могут повредить оборотню плоть, а потому он лишь радостно скалится, предвкушая кровавую расправу — скалится до тех пор, пока стрелы не впиваются в ту, кого он обязан защищать. Имперцы опытны и настроены серьёзно. Индииша кричит, её боль кислым привкусом оседает на языке оборотня. Это несправедливо! Почему железо причиняет боль ей, бесплотной сущности, а не ему, готовому за неё стерпеть всю боль мира? Оборотень пропускает момент, когда Индииша оседает горсточкой пепла. Пепел и несколько костей — вот и всё, что остаётся от прекрасной баньши, похожей на лепесток, влекомый куда-то злым ветром. Оборотень хрипит и скалится в мутное небо. Впервые он не может издать ни звука. Жжение в груди распускается ядовитыми цветами, похожими на кровь, и напрочь перекрывает глотку — ни вздохнуть, ни завыть. Но зато можно убивать. Удар лапы разрывает охотнику на ведьм горло, заставляет упасть на колени и нелепо скрючиться, подобно младенцу-переростку. Пока довольно: оборотень видит, как имперцы переглядываются, словно выбирая, оказать помощь павшему или продолжить сражение. Этой паузы оборотню достаточно, чтобы подхватить останки своей госпожи и припустить прочь. С каким удовольствием он убил бы на этой поляне всех, как сладостно перегрызал бы им глотки, разрывал тела на части, вспарывал их никому не нужные туши и разбрасывал внутренности по поляне! Но нельзя, нельзя, Индииша важней всех этих жалких людишек. Пусть пока поживут. Всё равно Мортис до них доберётся. Маг швыряет вслед огненную волну, и она чувствительно проходится по спине оборотня, оставляет проплешины в шерсти и ожоги на шкуре. Плевать. Нужно бежать быстрее, пускай на это и расходуются последние силы. Быстрее, ещё быстрее. Собственное жалкое существование — ничто, но в его лапах сосредоточено прах той, которая одним своим видом хоть немного унимает жгучую боль в груди. Без неё весь этот мир не имеет смысла. Оборотень останавливается лишь один раз, когда понимает, что уже не бежит и даже не ковыляет, но ползёт, оставляя на земле приметный след. Он забивается в ближайший овраг, мимоходом убивает двух мышей-полёвок, сгрызает их вместе с костями и затихает, позволяя измученному телу немного отдохнуть. Ветер гонит по хмурому небу тучи вперемешку с гарью — оборотень чует, как далеко отсюда набирает силу пожар. Всё живое вокруг таится, а в воздухе чувствуется слабый запах гниения — легионы Мортис маршируют по обречённой земле, распространяя смерть и скверну. Кости Индииши практически невесомы; оборотень то и дело проверяет их, опасаясь, что выпадут и потеряются. Взяв одну, он долго всматривается на неё, не отрывая ярко-жёлтых пылающих глаз, затем рвано рычит и делает когтём зарубку. Всего одну. Больше не нужно. Это метка, знак присвоения. И пускай никто не узнает, пускай не узнает даже она сама — он будет знать, и этого достаточно. Когда жалкое солнце вновь опускается за горизонт, уступая место благословенной тьме, оборотень вновь пускается в путь. Вскорости он достигает замка — небольшого, практически незащищённого. Однако святилище воскрешения там есть, и оборотень великодушно оставляет в живых священника, почти мальчишку, который трясущимися руками проводит обряд. Неважно. Мортис всё равно займётся этим местечком, когда её основные силы досюда доберутся. Богиня потому и велика, что не упускает ни одной мелочи. Индииша всхлипывает, делая первый вздох. Плачет, делая первый шаг. Полупрозрачная рука опускается оборотню на загривок — лёгкое дуновение прохладного ветра, не более, но безумный жар в груди утихает, оставляя приятное, чуть покалывающее тепло. Оборотень дышит полной грудью и никак не может надышаться. Им снова пора в путь, но этой ночью ещё можно отдохнуть. Индииша слаба, с путешествием нужно подождать. Оборотень рычит и укладывается у порога комнаты, которую выбрала для себя баньши. Ему снится, как он кусает Индиишу — глубоко, до кости, — и баньши смеётся, гладя окровавленными пальцами ту самую зарубку.