Alpha and Omega / Альфа и Омега

Люди никогда не обращаются к Зене по имени, когда Габриэль мимоходом упоминает её, только Избранная?! — в редких деревнях, которые она посещает в поисках еды или припасов. Она входит в каждую деревню на рассвете, внимательно наблюдая за их мужчинами в поисках признаков гнева или угрюмости, осматривая улицы, чтобы не собраться толпами праздношатающихся, чтобы устроить засаду с вилами и косами. Несмотря на всю её бдительность, она всегда беспокоится о том, что кто-то заметит — или, что ещё хуже, узнает — неприметную фигуру, следующую за ней в тени, с обнажённым мечом и кинжалом, вытащенным из-под скрывающих складок плаща. Габриэль не нужно спрашивать, чья Избранная Зена. Это очевидно. — Не верь в богов, Габриэль, — бормочет Зена ей на ухо однажды во время такой поездки. — Боги не существуют. Они смертные, наполненные высокомерием силы. Затем Габриэль задаётся вопросом, почему, если Арес не бог, войны и локальные набеги до сих пор продолжаются без конца. Мысль о мире без контроля божества, которое иногда прислушивается к жертвоприношениям и молитвам, пугает Габриэль больше, чем мысль о самом Аресе, более пугает, чем мысль о Зене, избранной Аресом. Зена — уродливое существо, огромная, крупная женщина с мужской челюстью и угольно-чёрными волосами, всегда распущенными, растрёпанными, ниспадающими на спину, и рыбьими глазами, безразлично водянисто-голубыми на её измождённом лице. Им не хватает сострадания, как последнему клочку воды посреди зимнего льда не хватает тепла. Даже налитые кровью после бессонных ночей они кажутся бесцветными и тусклыми. Руки большие, квадратные, матросские, с обломанными ногтями и удивительно проворными пальцами. Руки, затвердевшие от мозолей от кинжалов и мечей, способные схватить летящую стрелу за древко из воздуха. У женщины не должно быть таких грубых, прегрубых рук или таких мускулистых предплечий, как у конюха или кузнеца. Однажды Габриэль примеряет браслет Зены, и он соскальзывает с её руки, как мужское кольцо соскользнуло бы с её пальца. Он достаточно большой, чтобы поместиться на шее Габриэль, если бы у неё хватило сил достаточно широко развернуть медные кольца. Но опять же, Габриэль всегда была худенькой коротышкой: ничего особенного. Дома младшая сестра Габриэль Лила была хорошенькой и счастливой: она вышла замуж прошлой весной. Габриэль иногда тоже хотела выйти замуж, но Пердикас так и не вернулся из Трои, и у неё не было других женихов. С тех пор, как Пердикас ушёл на войну, она всегда была слишком странной, слишком болтливой, слишком худой или слишком низкой для остальной части Потейдеи. Зена не коротышка. Она как минимум на две головы выше Габриэль и возвышается над большинством мужчин. Тех, кого не пугает её рост или коллекция оружия, вскоре пугает её острый, как кинжал, взгляд. Ужасно: именно так она выглядела, когда спасала Габриэль. Габриэль раньше хотела стать амазонкой, но теперь она знает, что амазонки — это бабушкины сказки. Однако Зена реальна; она больше всего похожа на амазонку, которую когда-либо видела Габриэль, как она однажды сказала Зене. Зена просто посмотрела на неё, и её руки сжались в тяжёлые кулаки, как это сделал отец перед тем, как он собирался ударить что-то или кого-то. Габриэль сжалась, но удара так и не последовало. Она не должна была так бояться Зены в начале. Зена позволила ей пойти с ней, вдали от монотонности своей деревни, и теперь Габриэль может увидеть новые места, как она всегда хотела. Они путешествовали вместе уже полмесяца, а Зена ещё пальцем её не тронула. Только то, как она вела себя и говорила, иногда напоминало Габриэль о её отце: вся эта ярость на мир, бурлящая глубоко внутри и только и ждущая, чтобы взорваться в неподходящий момент. Габриэль наблюдает за людьми достаточно, чтобы знать: когда-то она наблюдала за своим отцом из-под ресниц в течение долгих зимних месяцев, когда бури неделями держали их всех взаперти, а теперь она наблюдает за Зеной, украдкой поглядывая в её сторону весь день, когда она думает, что Зена не наблюдает за ней. Габриэль никогда не видела другой женщины с таким количеством шрамов. У Зены сетка из них на спине и плечах, паутина старых ран на руках и бёдрах. Один на её черепе, замаскированный длинными волосами, а другой на затылке. Если бы её кожа не была такой тёмной, отметины выделялись бы больше, но они сливаются с общим грязным загаром её кожи. Брови Зены тёмные и чертовски острые, когда она их изгибает, а рот всегда в тонкой линии, что делает её скулы намного острее, а её квадратную челюсть ещё тяжелее, чем она есть на самом деле. Лицо Зены настороженное, всегда пустое, а иногда и сардоническое; она ничего не показывает о своих эмоциях. Должно быть, однажды в порыве разочарования она отрезала их, точно так же, как и с неровной чёлкой, нависшей над её глазами. Зена, должно быть, старая, но на её смуглом лице нет ни единой морщинки, в её густых чёрных волосах нет и следа серебра, но её глаза — о, её глаза — временами Габриэль думает, что они должны принадлежать седому старому солдату с телом, искалеченным забытыми войнами, вид ветерана, чей поразительный шёпот и крики кажутся либо слишком безумными, либо слишком пророческими для утешения. Как старый ветеран, Зена не даёт имя своей лошади. Она говорит, что лошади слишком легко умирают в битвах, и к Солнцестоянию у неё закончились бы имена, если бы она дала имя каждой из них. Эта конкретная лошадь была с ними некоторое время, пугливая паломино, которой не помешало бы немного еды, если бы когда-нибудь была лишняя еда. Не секрет, что всем троим не помешала бы дополнительная еда. Прошлый год был неурожайным, и до урожая этого сезона пройдут месяцы. Тем не менее, всякий раз, когда у неё появляется возможность, Габриэль угощает его лакомством, которое покупает у жителей деревни: кислое зелёное яблоко — высохшее, морщинистое и коричневое в середине после того, как всю зиму пролежало в сарае. В течение дня у Габриэль есть много дел, например, прогулка или переноска мешка с водой, или поиск различных маркеров на обочине дороги на случай, если ей когда-нибудь придётся пробираться через эти части в одиночку в будущем. Но по вечерам, закончив свою небольшую часть назначенных дел, она просто беспокойно бродит у костра, пока не становится слишком поздно или слишком холодно, а иногда и то, и другое. — Ты не знаешь, чего хочешь, не так ли? — Зена огрызается на неё однажды, когда Габриэль думает, что она давно заснула. — Да, — протестует Габриэль. — Я делаю! — И она на цыпочках отползает от крадущихся теней и приближается к Зене со стороны костра. Она осторожно смотрит на неё, но Зена просто пожимает плечами:  — Уходи или оставайся. Мне всё равно. Габриэль остаётся. Она приседает между огнём и спальным мешком Зены и изучает её лицо, как будто изучает все новые виды, с которыми они сталкиваются, внимательно и осторожно, запоминая каждую деталь, чтобы спустя годы они всё ещё были свежи в её памяти. Она дрожит и укладывает волосы на плечи: плохая защита от непогоды. Но её синяя рубашка из домотканого полотна слишком тонка, чтобы сопротивляться ветру. — Залезай. — Зена наконец вздыхает и перекладывает одеяла. Её шакрам скатывается с её спального мешка и останавливается у ног Габриэль. Габриэль берёт оружие и проводит пальцем по его лезвию. Сначала она даже не чувствует этого, но тем не менее красные капли скапливаются у неё на кончике пальца. Как глупо. Сколько раз Зена говорила ей быть с ним осторожной? Поздно. Она облизывает палец и хмурится от вкуса собственной крови. Ночь холодная, и ей всегда кажется, что кто-то наблюдает за ней из тени и тишины, что таятся под корявыми ветвями леса. Поэтому она сбрасывает свою тяжёлую юбку, залезает под одеяло из овечьей шкуры и счастливо прижимается к тёплому телу, как она делала с Лилой, когда они были маленькими: безопасность под одеялом, надёжная защита от злой гидры, прячущейся прямо под кроватью. Зена наблюдает за ней с обычной для её чёрт резкостью и чем-то ещё: то ли с любопытством, то ли с весельем, мерцающим уголком её глаз.  — Почему ты последовала за мной? — Ты защитила меня. — Габриэль сообщает ей общепринятый ответ: Зена защищала её от отца и от налётчиков. — И тебе тоже нужна защита, — добавляет она, прежде чем успевает передумать, внезапно почувствовав необходимость быть честной и смелой. — От себя. — Она протягивает руку, пальцы почти не касаются челюсти Зены, где от уха Зены до её подбородка проходит неровный тонкий шрам. Вместо этого Габриэль убирает выбившиеся волосы со рта Зены. Зена только хмыкает и отшатывается от руки Габриэль.  — Мне не нужна защита, — говорит она с горьким смешком, не совсем срывающимся с её губ. — Просто хорошо выспаться. О, но она не спала спокойно больше недели и, вероятно, не будет спать спокойно ещё много ночей. Габриэль никогда не знала, чтобы кому-нибудь снилось столько кошмаров. Она может только догадываться об ужасах, которые могут таить в себе эти кошмары. Только когда Зена спит, Габриэль когда-либо слышала, как она бормочет имя Бога, любого Бога, и это всегда только одно имя, никаких титулов и, конечно же, никакого почтения, которое всегда должно проявляться в пении или молитве. Зена никогда не выказывала никакого почтения. Она произносит его имя точно так же, как назвала бы имя любого другого, точно так же, как время от времени бормочет «Габриэль», кратко и отрывисто, обнажая свою защиту на один краткий миг, а затем всегда грубо отрываясь на последнем слоге. Габриэль оставляет руку на плече Зены, кончиками пальцев описывая круги у основания шеи. Она надеется, что этого будет достаточно, чтобы её успокоить -то же самое раньше срабатывало с лошадью Зены - и временами сама Зена слишком похожа на пугливого жеребёнка, которого беспокоит человеческое прикосновение.  — Каково это, — спрашивает Габриэль тихим и ровным голосом, — быть избранной Богом?  Зена молчит, но не сбрасывает руку Габриэль со своего плеча, и это должно означать, что Габриэль что-то делает правильно. К тому времени, когда Габриэль убеждает себя, что вообще не получит ответа, звук голоса Зены, звенящий в ушах, пугает её. — Опьяняет. Затягивает, — говорит Зена и смотрит пустыми глазами в широкое пространство багрового неба над ними. — Ослабление, — добавляет она шёпотом. — Почему? — спрашивает Габриэль, поднимая голову с удобного места на сгибе руки Зены, потому что она этого не понимает, она вообще этого не видит. -У тебя была вся эта сила, больше, чем любой смертный мог надеяться иметь. Глаза Зены сужаются и смотрят на Габриэль решительным и жестоким взглядом. Никогда раньше Габриэль не осознавала, что отсутствие эмоций может сжигать так же сильно, как и чистая ярость. И всё же Габриэль знает, что взгляд, который Зена приберегает для себя — направленный на её отражение всякий раз, когда она его видит, — ещё более пустой и жестокий.  — Я отказалась от всего, что у меня было, ради иллюзии власти. По крайней мере, обычная шлюха получает что-то за свои хлопоты, а я именно такая. Нет! Это не так! Зена слишком сильна и слишком горда, чтобы когда-либо лечь и принять это. Ни один мужчина никогда не должен владеть ею, даже Бог. Тем более не Бог. Иногда Габриэль думает, что ни одно существо в мире не должно быть проклято судьбой владения божеством, потому что жадность богов к обладанию и завоеванию превосходит все человеческие желания и разрушает человеческую душу до неузнаваемости. Зена может быть только монстром или убийцей для остального мира, но прямо сейчас, когда её тело туго натянуто рядом с Габриэль, так легко думать о Зене как о любом человеческом существе, и уж точно не как о звере, которого жители деревни описывают в своих далёких — придуманных баснях. Но под спокойным лицом Зены всегда прячется дикий зверь, и Габриэль никогда не забывает, что мало что отличает Зену от зверей, созданных богами с одной целью: выслеживать свою добычу, охотиться и убивать. Она всегда испытывает это чувство в присутствии Зены, богоподобное и первобытное ощущение: сила древняя, истинная и ужасающая в своей силе, которая поставила многих взрослых мужчин на колени, прежде чем битва — нет, охота — закончилась и Зена убила их одного за другим. Габриэль должна чувствовать отвращение или возмущение, но сейчас она хочет только защитить Зену. Она хочет обезопасить себя, даже если это означает защитить её от богов, от разгневанных жителей деревни и, прежде всего, от самой себя. И это глупая идея, потому что что может сделать такая девушка, как Габриэль, кроме того, чтобы проболтать всем уши? Она слаба и не может остановить разъярённую толпу, так же как не может остановить бесконечную жестокость безжалостной совести Зены. Нет. Габриэль будет беспокоиться об этом позже, сколько захочет, но не сейчас. Не тогда, когда руки Зены с длинными пальцами и постоянно огрубевшими костяшками пальцев поднимаются и неловко скользят по левому плечу Габриэль и её талии. Габриэль делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, а рука Зены всё ещё остаётся на её животе чуть выше бедра, тёплый и тяжёлый вес, отделённый только тонким слоем ткани. Откуда-то ей в голову приходит лихорадочная мысль: если Зена решит опустить и другую руку и провести ею по талии Габриэль, её большие и указательные пальцы, вероятно, могли бы легко согнуться и соединиться, такой тонкой её талия должна казаться теперь вместе с животом, напряжённая, и весь этот воздух застрял в её лёгких. Но от ощущения пальцев Зены, скользящих по её голой коже прямо над воротником рубашки, у Габриэль пробегают мурашки по спине, и она забывает о мыслях. Тогда дыхание становится естественным, прерывистым и частым, и, должно быть, это неожиданное тепло кончиков пальцев Зены, или неожиданная осторожность в каждом её движении, или нежность там, где Габриэль ожидала резкости, или всё это сразу пробуждает незнакомое чувство, страстное желание внутри Габриэль: новое желание, тёплое, дикое и сильное, как лесной пожар, вырвавшийся из-под контроля. Сначала прикосновение Зены болезненно, блестяще неуверенно, точно так же, как Зена всегда прикасается к хрупким вещам, когда не хочет их сломать. Проходят секунды, а оно всё ещё там, блуждает по краям её чувств, и внезапно Габриэль понимает, что больше не может выносить ноющую тяжесть этой нежности, поэтому она прижимается губами к губам Зены и пытается не думать о том, что это может означать. Весь её мир взрывается и рушится, но Габриэль держится и находит путь сквозь это смятение, кончиками пальцев скользя по потёртой тёмной коже и голой коже, находя путь на ощупь, на чистом инстинкте, глядя Зене в глаза и видя её; в них отразилась сама. Зена выгибается под её прикосновением, она тёплая и влажная, и эта влажность прилипает к руке Габриэль и оставляет порез на её указательном пальце жгучим, но она не может остановиться ни на секунду, потому что Зена прямо здесь, дрожит на кончиках пальцев, расстёгивается перед её глазами, и беспомощно держится за неё, и это не что иное, как чудо, драгоценный и чистый и чудесный момент, который делает жизнь достойной жизни; это придаёт новую цель существованию Габриэль, делает её важной и достойной существования в этом мире. Пальцы Зены вскоре становятся почти жестокими в своей пылкой, неконтролируемой хватке. Она запрокидывает голову с глубоким, резким криком, и связки на её шее натягиваются так туго, что больно смотреть на них. Но Габриэль ничего не может с собой поделать. Она смотрит на лицо Зены, внезапно превращающееся из грубой, безжизненной маски в настоящее человеческое лицо, полное ощущений, эмоций и невысказанных желаний. Габриэль смотрит в её широко открытые глаза и впервые за всё время замечает в них яркую голубую искру, что-то не мёртвое, не высохшее и не обветрившееся, и образ настолько живой в своей неукротимой, выразительной красоте, что в этот момент Габриэль наконец верит, что когда-то, давным-давно, как и всё в мире, Зена тоже была просто человеком с собственной мечтой. Когда Габриэль была маленькой девочкой, мать рассказывала ей историю о родственных душах. Мать её перестала рассказывать, когда Габриэль исполнилось шесть лет, и они перешли к другим, более распространённым детским темам  таким, которые не оставляли её мать в слезах впоследствии, — но Габриэль до сих пор помнит эту конкретную сказку. Речь шла о людях, созданных в начале как существа с двумя головами и восемью конечностями, а затем разрезанные пополам разгневанными богами и с тех пор беспокойно блуждающие по земле в поисках своей пропавшей половины. Габриэль лучше, чем когда-либо, понимает желание стать одним существом. Это неловко, запутанно и осторожно, и всё дело в том, чтобы шарить под одеялом в темноте, и совсем не так, как она думала, но теперь, когда она знает, каково это, она не может удержаться от желания, но всё же не хочет. «Хотя после этой ночи может пройти тысяча ночей, — думает Габриэль, — я всегда буду помнить её такой: Избранной Войны, в мире. В конце концов». *** Дела потихоньку налаживаются. Габриэль не хочет торопить этот прогресс, большую часть времени даже не замечает его, опасаясь сглаза. На прошлой неделе Зена назвала свою лошадь Арго, и Габриэль снова попыталась писать. Она записала весь алфавит на клочке пергамента, чтобы проверить, правильно ли она его помнит. Она не делала этого уже много лет: альфа, бета, гамма. . . После этого она записала имя Зены на том же пергаменте, используя в качестве ориентира коллекцию разорванных неуклюжих символов. На следующее утро Габриэль заметила, что на листе тоже было её имя, но Зена так и не признала, что прикасалась к своему пергаменту или самодельному перу. Рядом их имена немного напоминали подписи на каком-то договоре. Габриэль думает, что Зена в наши дни может быть её альфой и омегой. Она всегда здесь, когда Габриэль просыпается, и всегда здесь, когда она засыпает: смутное, призрачное, безмолвное присутствие, теперь уже знакомая незнакомка в плаще с оружием наготове и глазами, навязчиво ищущими потенциальную опасность в темноте. Возможно, это был договор, расплывчатый, но важный контракт, потому что Зена лучше всего спит, положив голову на плечо Габриэль, а утром они просыпаются со спутанными волосами, а их руки и ноги покалывают и онемели, но всё ещё обнимают друг друга, цепляясь друг за друга, отчаянно нуждаясь в тепле и компании: в полноте. Зена больше говорит, а не просто даёт инструкции в кратких отрывочных фразах, а Габриэль привыкает проводить ночи на твёрдой, неровной земле и готовить еду на костре. Она довольна. Можно даже сказать, что Габриэль счастлива. Она не уверена, как долго продлится её новообретённое счастье — до следующей зимы, или до тех пор, пока очередной житель деревни не схватит кинжал за спиной, или до тех пор, пока концентрации Зены не хватит, чтобы сдержать свой безмолвный гнев, остановить кулаки перед ними, что-то ударили, дерево, человек, Габриэль — но пока Габриэль довольна. Она проводит свои дни, мечтая и смеясь над каждой мелочью, незначительной вещью, она проводит утро, распутывая растрёпанную гриву Зены и заплетая волосы Зены в косу, а вечера она проводит, открывая для себя, каково это — принадлежать кому-то; и это совсем не то, чего она ожидала, и всё, чего она никогда не думала, что захочет в жизни. Конец.