Гнилая ночь

Темнота ночи сладко облизывала душу. Нечто животное, дикое и древнее, передавшееся ему со словами и прикосновениями Барона Самди, губительным ядом разлилось по крови молодого профессора. Гарри рвано выдохнул. Ноги его почти не держали, а мышцы, казалось, превратились в безвольную мягкую вату. Словно острозубая змея ужалила его прямо в спину, лишая воли и здравомыслия. Том Риддл был везде. Его сбившееся дыхание, шальные, полубезумные влажные глаза, тонкие подрагивающие руки лавандовым мороком окружали Поттера, лишая рассудка. Том целовал его. Кусал, жалил, наваливаясь всем телом и невольно прижимая к стволу старого раскидистого дерева, услужливо укрывавшего их тенью-покрывалом от чужих взглядов и света ритуальных огней. Гарри никогда раньше не желал касаться кого-то настолько нечеловечески сильно, словно всю жизнь провёл за толстым слоем стекла, но сейчас его руки-проводники бродили между могильным холодом и жаром, подушечки пальцев кололо, словно с каждым новым прикосновением он получал по ожогу. Пение, крики, дым сигарет и горечь огневиски служили компонентами той мерзкой, грязной, но оттого более притягательной смеси безумия и волшебства. Музыка гремела, невозможно взрывалась, как и что-то внутри профессора в тот момент, когда вокруг него с жадностью замкнулся Том. Он змеёй повис на нём, полностью топя в аромате земли и трав, отмечая и помечая своим запахом. Давно надоевшие костыли валялись где-то забытыми, словно их обладатель ничуть не нуждался в них. — Профессор… — выдохнул Риддл, пряча лицо где-то в изгибе чужого плеча. Он жаловался на что-то, нервные буйные слова кипели в его глотке, но спазмы, вызванные спёртым дыханием, не давали им вырваться наружу, и вместо человеческой речи выходило животное рычание и несвязное болезненное шипение. Одурманенный, Гарри невольно схватился за парализованную руку Тома, поднося её ближе к лицу и покрывая лёгкими, едва ощутимыми поцелуями. Ледяная кисть под его прикосновениями задрожала ещё сильнее. Глаза слизеринца распахнулись немыслимо широко, и на лице промелькнуло что-то похожее на… Голод? Радость? Гарри никогда ещё не чувствовал себя настолько больным. Голова немного кружилась, словно вся кровь отлила от неё. Поттеру вдруг смертельно захотелось что-то сказать. Выразить, выплеснуть все скопившиеся чувства. Горячее дыхание Тома вдруг сместилось с шеи ближе к уху профессора. — Том? — неуверенно позвал Гарри и тут же вскрикнул от неожиданного укуса в шею. Чужие зубы резко впились в мягкую кожу под подбородком, чтобы через мгновение быть заменёнными широким горячим языком, по-собачьи вылизывающим алеющий след. Профессор грудью ощущал чужое сердцебиение. Риддл шумно дышал, и жаркое дыхание его ярко контрастировало с ночной свежестью. Всё ещё держась за чужую холодную ладонь, профессор бездумно переплёл их пальцы, с паучьей цепкостью стискивая руку. Риддл издал полузадушенный звук, похожий то ли на стон, то ли на смешок, и профессор Поттер невольно взглянул ему в лицо. Крепко зажмурившись, Том медленно откинул голову. Намёк он понял. Мужчина вздрогнул и вцепился в плечи Тома, губами впиваясь в тонкую, расписанную сосудами шею. Риддл молча хватал ртом воздух, не в состоянии сформулировать ни единой связной фразы, время от времени издавая тихие шипящие звуки. Гарри едва ли мог различить его лицо во мраке ночи, но сложенные домиком брови и чуть приоткрытый рот будили в нём нечто животное и необузданное. Он не мог чувствовать ничего, кроме рук парня, слегка неуверенно скользящих по его бёдрам, чуть подрагивающих и не позволяющих отчего-то сдвинуться с места, и горячих губ, всегда бледных и узких, строго поджатых и изогнутых в кошачьей усмешке. — К сожалению, — между вздохами выговорил Том, — для того чтобы опуститься на колени, мне потребуется как минимум сорок минут… Сощуренные в хитрой ухмылке глаза слизеринца будто горели затаённым багряным пламенем. Риддл с восторженным видом облизал губы. Гарри осоловело уставился на студента. Маленькая смерть робко подмигнула ему, оголив аккуратный ряд зубов, украшенных по-детски милыми жемчужинами-клыками. Поттер на секунду умилился, но след от укуса неимоверно горько зажгло. Челюсти профессора непроизвольно сжались. — Что? — невольно понизив голос, пробормотал Гарри, не имея сил оторвать пьяный взгляд от бледного лунного лица. Ветер камертоном играл в виске, мрачная тень важно трепала алый испод тополя во влажной от росы змеиной листве. Том улыбался. — Ох, профессор… — блаженно замурчал он на выдохе и склонил голову в поцелуе, мокро мазнув губами по скуле мужчины. Руки слизеринца всё-таки пробрались под рубашку профессора, отчего тот содрогнулся под прикосновением мертвенно-холодных пальцев. Риддл фыркнул и словно невзначай задел кромку брюк. Поттер вдруг понял, что с ног до головы покрылся мурашками. Не зная, что предпринять, он просто повторил движение Тома: быстро преодолев пуговицу штанов, легко коснулся кончиками пальцев головки. Нервный пьяный тремор Риддла в несколько раз усилился. Гарри дёрнул озноб. Одним пальцем он потёр щёлку на вершине, и член юноши дёрнулся, выпуская липкую смазку. Слизеринец тяжело вздохнул и опять с силой впился зубами в профессорскую шею. Горечь укуса разлилась по телу оглушительной волной. В этот момент Поттер почувствовал себя всемогущим бессмертным духом, который обречён существовать всю оставшуюся бесконечность с жаром внутри и зрачками размером с Самайновскую луну. Гарри неспешно размазал каплю по головке и провёл кончиками пальцев по уздечке. Риддл чуть боднул его в лицо лбом, скользнул взглядом-дымкой и сдавленно задышал на ухо. Жар, какая-то внутренняя неловкость и робость росли в Поттере с каждой минутой. Потерявшись в новых ощущениях, Том хмурил исцелованное луной лицо, и Гарри оставалось видеть лишь разрумянившиеся щёки слизеринца, его томно блестящие влажные глаза и приоткрытый яркий рот. Неловко отвернувшись от чужих зацелованных губ, профессор услышал тихий напряжённый рык, исходящий откуда-то из центра грудной клетки юноши. В липком зелёном сумраке Риддл весь казался каким-то лилейно-белым, неживым. Веки под тяжестью темноты ночи опустились, и Гарри чуть потянулся вверх для того, чтобы накрыть риддловские беспокойные губы своими. Он подумал: может, в этот раз Вселенная простит? В ушах, вкупе с песнями на непонятном языке и звуком чьих-то неровных шагов, стояли громкие вздохи, хныканье и собственные прерывистые стоны, приобретавшие совсем жалобное, удивлённое звучание, когда Том случайно задевал нежную кожу ногтями. Гарри обхватил пальцами запястья слизеринца, который, улыбаясь одновременно так алчно и жадно, словно не мог дождаться желаемого подарка, как мог двигался ему навстречу. — Ну же, профессор… — заворковал Том. От резких ощущений Поттер захрипел, выгнулся, полными горстями вцепился в собственные волосы, кидая взгляд в цветущую вечность. Во всех просторах своей Вселенной он видел мёртвые созвездия. — Профессор!.. — как-то совсем гортанно вскрикнул Риддл и прижался к нему, словно обессилев. Услышав этот прекрасный, пугающе хриплый звук, Гарри громко ахнул, мышцы его живота зримо напряглись, и он совершенно неожиданно для себя кончил. Тени-кошки скользили по листве, разливались в голосах и алых крапах света. Мир был такой синий, красный, на вкус как дёготь. Среди этого пёстрого безумия Гарри искал, искал и вновь превращал себя в человека. — Том, как ты? — тихо спросил он, аккуратно вжимаясь в кору дерева позади. — Хорошо, — так же негромко отозвался слизеринец, продолжая ярко улыбаться. У профессора не было сил задумываться, что может стоять за этой улыбкой и чем ему это грозит. — Всё хорошо, профессор. — Хорошо, — отозвался робким эхом Гарри. Гнилая ночь продолжалась.