Вишни на песке

Летом хорошо. Когда ты мал настолько, что вся жизнь кажется бесконечным приключением. Когда погода всегда хорошая. Когда люди вокруг добрые, а царапины заживают так быстро, что ты не успеваешь почувствовать боли. — Ваня, далеко не убегай, — голос матери строг и категоричен, — чтобы я тебя не искала. — Ты его ещё к своей юбке привяжи, — насмешливо противоречит отец. — Беги, Ванька, только влипнешь куда, не жалуйся и не ной. И маленький Ванька бежит по деревне, всей грудью вдыхая прозрачный деревенский воздух. Ему восемь лет. Он счастлив. У него всё хорошо. Он бежит по пыльной дороге, взбивая босыми ступнями мелкий песок и пугая дремлющих у дороги кур. Он бежит, вскидывая над головой подобранную по пути палку. Это его рыцарский меч — впереди битва с драконом. И пусть дракон — это деревенский флегматичный бык Федя, который отказывается вступать в бой. Всё равно злобный дракон повержен, а Ванька уже несётся дальше, крича победное: — Эге-ге-гей. Впереди ещё много сражений и много побед. Тридевятое королевство ещё не видело такого храброго рыцаря как Ванька. — Полцарства за коня, — кричит Ванька, размахивая палкой. Только что он пытался оседлать мирно похрюкивавшую в луже соседскую свинью, но свинья, скинув храброго рыцаря, спряталась за воротами. — И царскую дочь в придачу, — Ванька не был бы рыцарем, если бы расстраивался по пустякам. Деревенские уже давно привыкли к непоседливому и шумному мальчишке. Его не остановить ни замечанием, ни окриком, ни хворостиной. Для Ваньки есть только его мир, а остальные всего лишь часть его приключения. Он бежит по деревне, за деревню, вдоль леса, туда, где совсем близко искрит на солнце река. Он любит вот так, запылившись по дороге, вспотев и задыхаясь от солнечного жара, с разбегу упасть в прохладные волны реки. А затем вынырнуть, отфыркиваясь, как заново родившись. Всегда его забег заканчивается так. Всегда. Но не сегодня. На полной скорости, почти у самого берега, он вдруг останавливается, словно впечатавшись в невидимую глазу стену. Замирает. В голове отголосок его недавнего крика: «И царскую дочь в придачу». Царская дочь стоит у самой кромки, осторожно трогая пальцами ноги подбирающуюся к берегу воду. День близится к своему концу, и солнце клонится к закату, щедро разливая кругом угасающие лучи. Отблески света путаются в листве, траве и златокудрых волосах царской дочери. Волосы влажными завитками чуть вьются у шеи, не достигая плеч. Одна прядь убрана за ухо, и солнце, подсвечивая это маленькое аккуратное ушко, придаёт царской дочери ещё больше сказочности и волшебства. Ванька не видит её лица, он смотрит только на волосы с запутавшимися в них лучами солнца и на розовое леденцовое ушко. Ваньке восемь, и он верит в сказки. Он стоит за спиной царской дочери и не дышит. Она же продолжает трогать пальцами ноги воду, только трогает, не пытаясь зайти дальше. — Эй, — шёпотом зовёт Ванька. Он не знает, как правильно следует обращаться к царским дочерям. Она, медленно повернув голову — Ваньке, разомлевшему от жары, каждая секунда движения златокудрой головы кажется долгой минутой, настолько это приятно — вскидывает вверх длинные ресницы и смотрит на незваного гостя царственным взглядом иссиня-голубых глаз. — Чего вылупился? — звонким мальчишеским голосом спрашивает царская дочь. И Ванька отмирает. Солнце, почти полностью закатившись за горизонт, забирает с собой душный обжигающий морок. С реки в лицо Ваньке дышит прохладой, и он заново смотрит на расколдованную царскую дочь. Перед ним не девчонка, как ему показалось. Его ввели в заблуждение совсем не мальчишечья хрупкость, прямая спина и, конечно же, золотые волосы, мелкими и влажными колечками прилипшие к шее. — Ты кто? — спрашивает он. За все свои восемь лет жизни он впервые видит обладателя розового леденцового ушка, которое так и хочется укусить, чтобы проверить, а правда ли оно из сахара. Незнакомый мальчишка хмыкает, отводит взгляд от Ванькиного лица на свои босые ноги. Шевелит пальцами, глубже утопая в мокром прибрежном песке. Ванька терпеливо ждёт ответа. Вот удивились бы его родители, узнав, что у их сына есть такое качество. — Я Давид, — наконец, отвечает мальчишка. — Я не видел тебя раньше, — говорит Ванька, продолжая рассматривать нового знакомого. Всё в нём необычно. Имя. Такого Ванька и не слышал никогда. Внешность. Он похож на куклу, но не такую, что продают в обычных магазинах. На дорогую коллекционную куклу — Ванька видел таких в интернете. Старшая сестра иногда снисходительно делилась с ним своими интересами. Ванька смотрит на его ноги, до колена прикрытые белой тканью шорт, и переводит на свои, покрытые царапинами и синяками. Рядом с ним Ванька чувствует появившуюся из ниоткуда неловкость. Мальчишка же, словно тоже почувствовав Ванькино состояние, самодовольно улыбается и, высокомерно вздёрнув подбородок, добавляет: — Не видел, потому что я живу в городе. В городе. Плюс к Ванькиной неловкости. — Давай дружить? — вдруг предлагает Ванька, замирая от собственной смелости. Он знает, что незнакомый мальчишка ни за что не будет дружить с ним. Разве станет дружить царская дочь с крестьянином? Мальчишка, действительно, кривит тонкие губы и отвечает: — Мне не нужны тут друзья. Мы скоро уедем. Ему не нужны тут друзья, однако он не уходит, продолжая скупо отвечать на Ванькины вопросы. Ему скучно. Вот почему он не уходит. — Давид, — раздаётся вдруг окрик позади них. — Давид. По направлению к ним идёт женщина. Тоже незнакомая и тоже очень красивая. В длинном белом платье до самой земли и прикрытыми прозрачным кружевом золотыми волосами. — Дино, пойдём домой, дорогой. Попрощайся с мальчиком. — Да, мама, — мальчишка поворачивается к Ваньке и преувеличенно вежливо говорит. — До свидания, мальчик. Тут только Ванька понимает, что сам-то он так и не назвал своё имя. А новый знакомый и не спросил. Ему было неинтересно. А ещё это его «мама», Ванька свою иначе как «мамка» и не называет. Научился у отца, тот то и дело — «у мамки спроси», «мамка сказала», «вот мамка придёт»… — Мама, — пробует на вкус слово Ванька. — Мама. Слово звучит совершенно по-иному. Ласково и нежно. И тогда Ванька пробует на вкус ещё одно слово: — Дино.