Только твой Полароид запомнит

      Даня был слаб и абсолютно беспомощен перед небом во время грозы, на закате или рассвете, перед звездами или туманом. Был абсолютно беспомощен перед речкой, на которую Сережа его таскал каждый раз, когда Даня приезжал в Магнитогорск. Перед лесами и посадками и перед полевыми цветами у Дани тоже шанса не было ни единого. Все галерея его супер нового и дорогого телефона была забита смазанными фотографиями Кристи, спящим в какой-то абсурдной позе Сережей, какими-то забавными селфи, которые обычно отправлялись Татищеву, и небом. Десятки фотографий неба самых различных оттенков, и десятки минут, потраченных на каждую фотографию. Потому что даже супер навороченный мобильный не всегда может уловить своей камерой и часть того, чего пытаешься добиться. И Даня стоял бывало по десять-двадцать минут, копался в настройках фотокамеры и еще минут пять пытался найти ракурс и поймать фокус. Даня был слаб перед фотографиями, и не скрывал этого.       А Сережа был слаб перед Даней и перед в восхищением в светло-голубых глазах, когда фотографии получались действительно хорошие. Хотя даже смазанные фотографии кошки с Сережиной коленкой в кадре почему-то имели свою особенную красоту, атмосферу домашнего уюта. А больше всего Сережа любил, когда Даня делал фото абсолютно неожиданно. Например, когда пьяный Сережа пытается обыграть не менее пьяного Дениса в шахматы, и оба сидят с крайне философским видом. Или когда Москва после собрания, не стесняясь сыновей, притягивает Питер к себе. Тот отчаянно краснеет, сопротивляется скорее для вида, когда Михаил легким поцелуем касается его макушки, а на заднем фоне корчит рожи Балашиха. Или Катя, сосредоточенно пытающаяся собрать волосы отца в хоть какой-то хохолок, чтобы можно было заплести, а за всем этим наблюдает Константин с двумя торчащими хвостиками.       Даня свою галерею не прятал, и просматривать ее стало Сережиным самым любимым хобби. Большинство рассортированных фотографий он знал наизусть, до малейшего засвета, а рассматривать не прекращал. Не мог просто взять и пролистнуть, потому что каждая чертова фотография, каждая цифровая картинка наполняла сердце вполне себе не цифровым, а очень даже настоящим теплом, греющим лучше одеял, кофт и алкоголя.       И Сережа не сомневался ни секунды ни когда определился, что дарить Дане на день рождения, ни месяц после, ни пока вручал криво упакованный подарок. И понял, что не прогадал, когда глаза Дани засияли почти детским восторгом. Сережа никогда больше не забудет, как тот трепетно сжимал пальцами советский «Полароид», и смотрел с такой нежной благодарностью в светлых, будто полупрозрачных глазах, что Татищев даже смутился. И тот поцелуй, преисполненный этой самой благодарностью, тоже из головы не выбросит. Просто не захочет. — Ладно, сам фотоаппарат, предположим, еще с Союза сохранился, — пораженно тянет Даня, пересчитывая упаковки с картриджами, по восемь штук в каждой — Но где вы столько картриджей нашли? Десять упаковок! — Пришлось сотрудничать с твоим отцом, — пожимает плечами Сережа, улыбаясь, пока Даня с интересом рассматривает аппарат — Мы его вычистили весь, все проводочки-хуечки заменили с батей, чтобы уж точно ничего не перегорело, а потом с Катюхой раскрашивали сидели. Там автографы наши сбоку.       Сережа со смехом вспоминает, как они с Катей едва не подрались кисточками, и даже не потому, что не поделили краску или не смогли найти компромисс с цветом, нет. Они просто начали оставлять сначала на руках, а потом на лице друг друга цветные мазки, но в какой-то момент это переросло в войну. Поэтому сбоку фотоаппарата теперь есть несколько цветных клякс и мелких брызг, неплохо смотрящихся на черной поверхности.       После этого Даня почти не отлипал от аппарата, продолжая фотографировать все подряд. Излазил все барахолки и антикварные магазины города, но все-таки откопал еще двадцать упаковок с картриджами. Спустя пару месяцев стена над рабочим столом заполнилась фотокарточками, где-то смазанными, где-то нечеткими. Но Сережа, приехав в Химки и увидев эту стену, любовался ею очень долго. Будто кто-то взял, вытащил из Даниной головы все воспоминания и разбросал по стенке, будто песчинки. — Это ты когда сфоткать успел? — Сережа тычет пальцем в фотографию, на которой он сам ну крайне радостно смотрит на одуванчик и, судя по изгибу рта, говорит что-то Дане — Кажется, я был слишком рад первому увиденному одуванчику, чтобы заметить гребаного папарацци.       Даня в ответ лишь беззлобно машет рукой, не отвлекаясь от экрана ноутбука. А Сережа взгляда от стены отвести не может. Смотрит на карточку, на которой откровенно смеющийся Даня обнимает за шею разочарованного в жизни и в себе Сережу, перепачканного в муке, а на фоне едва заметен противень со сгоревшим печеньями. А следующую фотографию сделал уже Сережа, когда Даня ходил по квартире и на чем свет стоит материл новую секретаршу, держа на руках мирно дремлющую кошку. И все эти картинки, разумеется, разбавлялись фотокарточками с изображением неба и прочих пейзажей, будь то серая советская пятиэтажка или выглядывающие из-за деревьев кресты храма.       Сережа улыбается и опускает взгляд вниз, на сам полароид, блестящий своим лаковым покрытием. Он хочет сделать еще одну фотографию, пусть смазанную, пусть кривую, но Сереже она почти что необходима. Он берет фотоаппарат в руки и усаживает рядом с Даней на кровать, принимая такое же полулежащее положение. Даня снимает очки и смотрит с немым вопросом в уставших, почти сонных глазах, и Сережа лишь вытягивает руки вперед, направляя объектив подароида на них. Даня лишь выдыхает и уже хочет махнуть на эту идею рукой, но Сережа нажимает на кнопку ровно в тот момент, когда его губы мягко касаются Даниной скулы. Фотография, тихо жужжа, вылезает как положено, и Сережа лишь откладывает ее в сторону. Потому что, касаясь Даниных губ, делает еще одно фото. — Зная место, откуда растут мои руки, — улыбается Сережа, разрывая поцелуй, и откладывает фотоаппарат — Зуб даю, смазано вышло. — Похуй, — пожимает плечами Даня и дотягивается до фотокарточек. Чуть трясет ими в воздухе и вытягивает руки вверх, почти придирчиво рассматривая результат — Мне нравится, на самом деле. И ничего не смазано.       Сережа тихо смеется себе под нос, а вместо фотографий смотрит на Даню. Потому что, как бы картинки не были красивы, это лишь мертвые моменты, запечатленные для того, чтобы их не забыли. А Даня тут, живой, настоящий и неосознанно нуждающийся в том, чтобы о нем помнили.