Хватит шутить про свою смерть.

6 июня 2005 год. «Я так смутно понимаю что вчера произошло. Рука болит, я еле могу ей пошевелить. Пишу сюда буквально через силу: мне физически больно это делать, а еще я настолько разбит сейчас, что с трудом могу придумать, что вообще могу сказать. Я чувствую, что осталось совсем немного до конца моей жизни и как пройдет этот конец я не знаю, но до этого момента я хочу писать сюда, наверное, просто обо всем. Не то чтобы моя жизнь какая-то удивительная и интересная, но хочется оставить после себя небольшое наследие, рассказать, кем я был и что переживал в последние свои недели. Чувствую себя плохо, потерял много крови. Забавно, ведь суть моей болезни буквально заключается в том, что мой организм не способен сам производить кровь. Но думаю раз я до сих пор сижу здесь и могу что-то написать, значит до критической точки я еще не дошел.» Звонок в дверь выбивает юношу из мрачных раздумий о жизни и смерти. Он плетется к входу и без раздумий открывает, ведь Ран часто заказывает доставку еды, одежды или какой-нибудь безделушки, которую увидел по телевизору и решил, что жить без нее не может. Однако нежданным гостем оказался вовсе не курьер и сердце Риндо в тот момент точно пропустило пару ударов, в ушах засвистело. С порога на него смотрят единственные во всем мире аквамариновые глаза. Хару смотрит виновато, опечалено и разбито не меньше чем сам Риндо. Он ничего не говорит, лишь бросается на друга, заключая его несчастное тощее тело в объятия. –Рин-Рин, господи..–Он выдыхает с каким-то облегчением.–Ты не представляешь насколько сильно я себя ненавижу за вчерашний поступок. –Ты предал меня. Ты меня оставил, ты просто ушел.–Хайтани отчаянно хочет выбраться из хватки и нежности чужих рук, но понимает головой, что не может, ведь так страстно желал именно этих объятий и именно этого поцелуя в висок. В горле заскребся противный ком.–Хару, почему? –Рин-Рин, я очень редко это говорю, но я пришел с извинениями. Просто дай мне шанс, я расскажу тебе почему я так повел себя, прошу.–Акаши старается сохранить нейтралитет в тоне своего голоса, но волнение просачивается в него и звучит крайне явно. Чтож, Риндо ничего не потеряет, если выслушает его. На худой конец, он сам надеется простить Хару. –Заходи.–Рин запускает друга в квартиру, закрывает за ним дверь. Молодые люди следуют на кухню, где хозяин квартиры принимается готовить ароматный чай. Рана дома нет, оно и к лучшему. Старший брат скорее всего разорвал бы Санзу прямо на пороге. –Рин-Рин, послушай, я не хотел делать тебе больно, я просто–Хару бестактно пребили. Хайтани закатал рукав домашней кофты по локоть. –Ты не сделал мне больнее, Хару. Меня зашивал Ран. На живую. Ты когда-нибудь чувствовал, как у тебя плавится кожа?–Риндо глядит строго и осуждающе. –Да, чувствовал. Пожалуйста, выслушай меня.–Тон Хару внезапно из всеобщего страдальческого меняется на необычайную сторону серьезности и некоторой боли.–Моя мама умерла от лейкоза, когда мне было восемь. Я видел, как она медленно угасала, сгорела буквально за год. Это было очень страшно, Рин, я просто так испугался снова почувствовать эту гребаную беспомощность. Я очень боюсь снова остаться один. А ты первый, кто решил мне открыться и кому хочу открыться я..–Хару поджал губы –Я чувствую к тебе то же самое, я действительно хочу быть с тобой и только тобой, Рин. Язык Хару прошелся по коже пересохших губ. –Когда ты всем и вся кажешься клоуном и добряком, люди склонны забывать, что у тебя тоже есть душа и тоже есть история. Все относятся к тебе поверхностно и несерьезно, сколько бы знакомых у тебя не было. Никто даже слушать тебя не хочет, вечно тянут одеяло на себя, а ты лишь молча выслушиваешь это, уже и вовсе не желая говорить, что-то о себе. Но тебе я хочу рассказать, я надеюсь, ты меня простишь и выслушаешь. На самом деле Хару действительно было что рассказать. Самая обычная семья. Мать, посвятившая себя своим детям целиком и полностью, да отец, что редко бывает дома и трудится во имя семейного благополучия. Довольно таки заезженная пластика в японской культуре. Дома было уютно. Хару помнит, как прятался от сестрички за полупрозрачной занавеской на кухне, а затем внезапно выскакивал, встряхивая висящие на ручке кухонного шкафа колокольчики, вскрикивал что-то нелепо и корчил рожицы. Сенджу звонко хохотала, по-детски радостно пугаясь брата. Мама отрываясь от чтения книги мягко просит своих непосед быть потише. Она вообще была потрясающей мамой. Акаши запомнил как пахнет ее помада: то ли теплым молоком, то ли соленой карамелью, ее всегда хотелось тайком стащить и слопать пока никто не заметил. Помнил что руки ее часто были перемазаны акриловыми красками: мама невероятно красиво рисовала пейзажи. Помнил ее воркующий голос, всегда спокойный и нежный, даже если дело касалось разбитой вазы или плохой оценки в школе. Она читала книги. Много книг. С раннего детства малыш Хару засыпал, слушая истории о приключениях Жюля Верна, о подводной лодке «Наутилус», о капитане Немо. Тогда он думал что как только повзрослеет – немедля отправится с Сенджу в кругосветное путешествие, обязательно найдет сокровища, ну или сразится с гадкими пиратами на худой конец. В их доме всегда звучал неповторимый голос Фредди Меркьюри, а вместо ночных колыбельных часто трещал пыльный проигрыватель и богемская рапсодия. Мама была удивительной женщиной. Но в один момент жизнь превратилась в сущий кошмар. Впервые это случилось когда на пол упала палитра, размазав свои яркие оттенки по цветочному платью матери, рухнувшей в обморок посреди бела дня. Тогда все не на шутку перепугались, но тревогу не забили. Однако это повторялось снова и снова: красивая, румяная женщина постепенно превратилась в оживший бледный скелет. Было слишком поздно. Ебучий рак поглотил ее целиком. Хару держал ее выпадающие волосы, что оставались в маленьких ладошках крупными клоками, пока мама корчилась над сортиром. Ее бесконечно рвало кровью. Исхудавшее тело тряслось от бессилия, посиневшие губы еле смыкались, пока кровь продолжала покидать умирающий организм. А Хару даже не мог себе позволить плакать. Матушка всегда говорила, что мужчина должен быть сильным. Акаши получил свое имя в честь юной весны. Небо весной, как говорила мама, очень было похоже на его глаза. Весной мамы не стало. Несчастный отец рыдал у больничной койки усопшей жены. Она была уже совсем без волос, тело ее измучено множеством химиотерапий, исхудавшее и высохшее. Она была похожа на старинную мумию. Малышка Сенджу мучилась от кошмаров, все время плакала и звала маму. И тогда Хару обнимал ее крепко крепко, хотя самому сводило ребра от невыносимой для ребенка тоски. Хотелось убежать, спрятаться куда-то, хотелось чтобы пожалели. Но жалеть было уже некому. Счета за лечения оставались, а вот здравый смысл в отце не особо. Дома больше не пахло карамельной помадой, дома пахло спиртом и метом. Такой отвратительно едкий запах мочи и перегара. И из еды кроме полупрозрачных наркотических кристаликов ничего то и не было. Как известно – наркота это конец. Тем более когда уже в долгах и когда уже нет работы. Тем более, когда эмоционально убитый человек становится завсегдатаем покерных вечеров. Харучие очень хорошо помнит тот день. День, когда посреди ночи дверь выбили с петель неизвестные люди. Их было трое: огромные и мускулистые, с их рук злобные демоны показывали свои оскалы, будто бы тату может укусить. Они не стеснялись в выражениях, искали отца. Местоположение и агрегатное состояние его к тому моменту было стабильно неизвестно. Либо он валялся в какой-нибудь клумбе, обмочившись под себя, либо похрапывал в собственной рвоте, либо уверенно шел к вышеперечисленным состояниям. Громилы тогда без раздумий схватили Хару. Малыш захлебывался слезами и молил чтобы его отпустили, но у людей из мира наркотиков за душой мало что стоит. До сих пор у Акаши в голове дуреет от щелканья раскладных ножей. Двое тогда выворачивали ему руки до жуткого хруста. Третий безжалостно кромсал его щеки. Лезвие ножа выбило ему пару молочных зубов и растерзало десна, продрало с мерзким треском уголки губ, обнажая зубной ряд. Кровь была повсюду. Ее ржавый вкус заполонил собой каждую клеточку тела. Хару кричал что было сил, все лицо жгло адским пламенем. Голова кружилась от болевого шока, адреналин в крови уже давно не спасал. Лишь страх. Тот самый невообразимый ужас, когда тело становится обмякшим и сил на сопротивление нет и быть не может. Малыш в ту ночь стоял на дрожащих коленях, просовывая пальцы меж той кровавой бахромы что называлась когда-то щеками, пытался сжать куски плоти лишь бы остановить кровь. Довольно жутко трогать собственные челюсти сквозь собственные лоскутья обезображенной кожи, ощущать руками как обнаженные мышцы словно слизни извиваются на пальцах. В глотку мальчишке затолкали записку с напоминаем о задолженности отца, отпинали как следует, для пущего унижения испорожнились. Он тогда лежал калачиком и уже прощался с жизнью. Сердце, казалось, замедлило свой темп. Все ощущалось слишком сюрреалистично, невозможно, точно дурной сон. От стресса и боли перед глазами мелькали образы матери и Иисуса Христа. А дальше Хару не помнит примерно полгода своей жизни. –Ты думал, что расскажешь мне сейчас слезливую историю и я с разбега упаду тебе на хуй? Как принцесса Дисней?–Риндо скалится. Он сейчас безумно зол на друга, нет, на возлюбленного. От злости он скрипит челюстью, плечи его трясутся. Почему нельзя было тогда на месте все рассказать? Зачем было мучить его? Вместе с тем Хайтани становится до тошноты мерзко. Мир мерзок. Каждый его уголок. И Рин лишь сильнее в этом убедился. Нет, то что Хару ему поведал, увы, было отнюдь не в новинку для него. Более того – подобные вещи это часть работы Рана. Но как так можно было поступить с Хару? С таким невероятным и особенным Хару? Хару же такой чистый, такой светлый и притягательный, такой весь собой кукольный и волшебный .. –Хару, уходи. Я..–Ком предательски застрял где-то в глотке–Я не хочу тебя видеть сейчас ..